— Будьте прокляты, окаянные!
— Ниспошлёт вам господь возмездие!
— Ироды-ы!
Детский плач, пронзительно-высокий, калёными стрелами прошивал все остальные звуки — пожара и затихающей битвы — и долетал до слуха великого князя Михаила Тверского.
— Труби сбор! — повелел он сотнику, бывшему всё время при стремени.
Трубы нескладно и тихо — видимо, трубачи были на грабеже — сыграли сбор, но мало кто вышел из дома. Легко ли оторваться от грабёжного зуда, легко ли отринуть себя от поверженной жертвы?
Разграбление Торжка продолжалось до сумерек.
3
Сторожевой полк шёл на полдня впереди главных сил. Вёл его Монастыре(r). Дмитрий полюбил Монастырёва во время тяжкого пребывания в Орде и доверял ему. Монастырёву было сказано в ставке великого князя, дабы створил правое дело — усмирил Тверь и Литву, и довели: к Любутску подошёл с новыми силами сам Ольгерд. Туда же, на соединение с ним, направился и Михаил Тверской.
— Сила там великая, Митрей, зри денно и нощно, а ежели завидишь ворога — посылай до меня вестника, — сказал Дмитрий.
На втором дне пути сторожевой полк выделил впереди себя ещё свою, особую сторожу — лёгкий разъезд из десятка бывших гридников. Главным был поставлен Арефий Квашня, поскольку Тютчеву Монастырёв не доверял после самовольства на базаре в Сарае. В полку, правда, поговаривали, что Монастырёв просто завидует Тютчеву, ведь выкупил из полона такую красивую девку, что вся сотня на дворе епископа чуть не загрызла счастливца. Говорили также, что Тютчев будто бы обручён с нею и вот-вот женится, только ждёт осенних денёчков... Квашне не давалось начальство, но он старался и в то же время, памятуя старую дружбу с Тютчевым, слушал того, а порой и подчинялся даже тут, в сторожевом разъезде.
На закате, как и было наказано, они остановились, выбрали место для стана, но костра не разложили, только спешились и стали поджидать сторожевой полк. Сидели тихо. Новые места, незнакомая полулесная дорога, что посвечивала рыжей пылью, уходила вдоль неизвестной речушки и ныряла в опушковый кустарник, поломанные жерди покинутого выгона — всё говорило о заброшенности этого места. Не промычит корова, не щёлкнет кнут пастуха, ни крика петушиного, ни ребячьего плача — омертвевший край. Какое-то лихо коснулось и этих мест.
— А ведомо ли вам, сколь много побил Михаил Тверской люду православного? — спросил начальник Квашня.
— Во Торжке, что ль? Знаем! Пять скудельниц мёртвых наметали, отозвался Захар Тютчев.
Он сидел на щите и трогал языком белёсый пушок на губе. Ему казалось, что судьба обделила его, поскольку у того же Квашни уже образовались вполне, видимые усы и высыпала бородка, а у него — лишь робкий пока намёк...
— А за Тверью наши видели, как утопленников вылавливали из Тверды. От Торжка доплыли!
— На рогожках носили...
— О, господи! — перекрестился пожилой ратник из дворни Серпуховского. — На рогожках...
— Отольются Михаилу людские слёзы, — ядовито сощурился Квашня.
— Великий князь наш, Митрей Иванович, ныне проучит его! — радостно заметил молодой кметь Семён, ровесник Тютчева.
Все посмотрели на него, и тот сразу сжался, будто сказал неладно, поёрзал на щите, нахохлился и как-то особенно притих, обхватив голову ладонями.
— Вот бы хлебушка позобати... — промолвил он.
Тяжело вздохнули сторожевые вой: всем было голодно дома, в походе надеялись подкрепиться на княжеских харчах.
— Нынь хлеб-от дороже коня, — напомнил пожилой ратник.
На это никто не возразил, но каждый подумал о полковой повозке с мешками пшена и сухарей. Каждому так и виделась та повозка и чёрный курган артельного кругового котла на ней, привязанного верёвками.
— И чего расселись? — спросил Тютчев. — Начальник! Гони нас дрова готовить.
Все зашевелились, мечтая, как подъедет сейчас та повозка, как снимут и установят котёл...
— Тихо, отроче! — привстал вдруг пожилой ратник. Прислушались — в воздухе нарастал, как ветровой вал, свист крыльев, и вот уж поймой речушки прошёл косяк диких уток.
— Чего это они?
— Не время им кучей летать.
— То-то и есть, что не время...
Утки прошли рекой с той стороны, куда уходила дорога.
— Ой, братове, спугнул их кто-то! — уверенно сказал Семён и даже потряс головой, как бы подтверждая догадку.
— Та-ак... — Квашня приотворил рот и думал.
— А ну, гоните коней вниз, к реке! — скомандовал Тютчев решительно.