— Ага! — подтвердил начальник.
— А сами — катись в кусты!
— Ага! — повторил Квашня. — А ещё чего?
— А ещё посылай одного по дороге, пусть глянет, нет ли кого за лесом.
— Ага! Семён!
Семён всё понял и медленно, со страхом во взоре поднялся со щита.
— Чему ощурился? А ну, поезжай сторожко туда, сведай!
Семён облизнул враз пересохшие губы, подхватил щит, копьё, но тут же всё это бросил и скатился вниз по береговому уклону. Там он ловко обротал своего каурого конька, подтянул подпругу и также ловко вскочил в седло. Когда выправил на дорогу, Квашня подал ему щит и копьё. Наказал:
— Поезжай с версту али с две да ушам-те прядай борзо!
— И бельма разуй! — добавил Тютчев.
Семён поскакал нешибко и к тому же толково: коня правил по луговой обочине, нешумно. Как только он отъехал и скрылся в перелеске, тревога отпустила всех, будто Семён, коему выпала в тот вечер суровая служба, всю опасность взял на себя, будто его щит выдвинулся далеко вперёд и прикрыл все девять голов, оставшихся в кустарнике у реки.
— Пошли-ко, Арефий, ещё одного к полку, — озабоченно сказал Тютчев, но сказал так, как приказывают.
— Начто?
— Дурак ты, Квашня, хоть и начальником тебя поставил Монастырёв! Коль в десятники сел, так смысли: полк-от может с галдежом подойти, а там вдруг... за лесом-то...
— Ага!
— То-то — ага!
Тютчев как в воду глядел: через какую-то четверть часа прискакал Семён и закрутился на разгорячённом коне:
— Палят!
— Да извести ты толком! — Тютчев ухватил коня за узду, накрыл ноздри ладонью, погладил. — Чего палят-то?
— Огневища палят, о какие!
— Велики ли числом?
— Не счёл, а превелико.
— Пень осиновый! Един-два, али десятки?
— У трёх десятков — не мене...
— Вот те и вести... — и Тютчев присвистнул в задумчивости. — А ведь это, братове, полк сторожевой! Литва!
— Они и есть, — подтвердил Семён. — Все, как голуби, ровнёхонько у огневищ сидят. Ужинают, поди...
— А у тебя — и слюни на гриву? — принахмурился Тютчев. Отпустил узду, отошёл, задумчиво потрагивая пальцем усишки. — Ну, десятник! Чего велишь?
— А чего? К полку послано... Ждать надобе!
— Ждать надобе! Полк-от не ведает, что литовска сторожа во всей силе тут! Посылай ещё одного!
Монастырёв, подобно опытному охотнику, не желал спугнуть дичь. Он и до реки полк не довёл и велел тихо отдыхать, а варево готовить в овражине на малом огне. Сам прискакал с Семёном и вторым посыльным, расспросил, разругал, не слезая с коня, и велел Семёну и Квашне ехать с ним смотреть литву.
— На берегу уластились? — строго спросил Квашня.
— Это он вот...
— Над самой водой, — подтвердил Семён.
— А сторона? По сю аль по ту?
— По сю.
Монастырёв пробыл за лесом около часу. Остановив коней в перелеске, он сам подкрался — где на корточках, где на брюхе, — под самый бок сторожевому литовскому полку. Ещё на подходе отметил свежую ископыть — был послан тоже десяток вперёд, но эта малая сторожа проехала часом раньше, чем появился у реки Квашня. Это и успокоило врагов. Теперь лежат — сёдла под головы наелись и дремлют... "Ну, ужо вам, нехристи!" — жёстко подумал Монастырёв.
Полк отужинал на славу: пшённая каша с конопляным маслом, по куску солёной осетрины, а главное — хлеб! Испечённый в московских княжеских печах, он ещё не стал сухарём и, не будучи мягким, не лип к кишкам, а ложился плотно и радостно в наголодавшиеся молодые животы. Раздобрился Монастырёв...
Ночью его мучили сомнения. Великий князь наказывал: упрёшься в ворога — не торопись: высмотри, выследи и доведи до сил главных, до ставки. Всё вроде сделано — выслежено и сила высчитана, теперь стоит сторожевой полк супротив сторожевого. Как тут быть? Великий князь про такой сбитень ничего не наказывал... Ежели напасть на литовский полк пораньше, то можно победить. Понятно, полягут и свои, но тех — больше. Дальше можно будет гнать их до главных сил, которые всё равно надо находить. А эти побегут точно к своим. Ежели удастся вырубить хоть половину, хоть треть — силы у Ольгерда убудет...
— Убудет? Нет? — спросил он сторожевого воина, что держался за копьё, как пьяный за тын.
Кметь улыбнулся и ответил:
— Убудет!
Монастырёву стало весело: не понял, про что помыслы, а твердит, как начальник: убудет!
— Подымай полк!
Было ещё сумеречно и туманно. На востоке — ни намёка на рассвет. Птицы — и те ещё не верещали. Всё, казалось, было продумано, только бы не спугнуть... Роса — не лучший союзник в таком деле: далеко по сакме разносится топот, шорохи, голоса...