— Не шути так, — нахмурилась она, присела на край кровати, стала распутывать бинты на руке. Интересно, а когда она успела её перетянуть? Вот гладкая кожа и никаких синяков и порезов… — о чем ты хотел спросить?
— Ну во-первых, о тебе самой. Никто лучше тебя самой не сможет сказать, кто ты такая.
— Это тебе известно, я все по не многу, немного от оборотня, от вампира, от демона и мага, но ничего — от человека. Но меня воспитали как человека, в этом вся проблема. Ты знаешь это на примере обращенных вампиров.
— Да, они трудно принимают наш мир вообще…
— Я не хочу жаловаться, я не хочу вызывать у тебя сочувствие, но…
— Рассказывай, как есть.
— Я до четырнадцати лет не знала, кто я такая. Я считала себя чудовищем, и мое сознание породило их в угоду моей фантазии. И эти чудовища, часть меня, они олицетворяют каждое начал во мне, соответственно, они развили в себе качества вида до предела, до того, как я их представляла. Если это вампир, то кровожадный монстр, если оборотень — человек зверь, не контролирующий себя, если это демон — то это сильная и хитрая тварь, опаснее которой нет. Они в моей голове, сейчас они уже равноправные личности, они вполне могу меня уничтожить. Смена власти над телом… Моя психика не просто сломана, она разделена на части, и моя — самая малая. Понимаешь, я сама мало что могу, в моем распоряжении лишь возможности тела и крови, а магия и другие способности — это их привилегия. Я могу ими пользоваться, но чем сильнее, тем больше лазейка для них. Потому что именно эти способности пробуждают во мне страх, прорывающий печать.
— Их семь, да?
— Одиннадцать, если быть точным. Семь в видимом спектре, остальные четыре — чистой воды внушения, блоки на подсознательном уровне. А паутинки, их несколько, вроде той, что ты видел, помогают держать эмоции, которые могу пробудить альтер-эго во мне. Эти паутинки невозможно порвать, они деформируются, давая лазейки, но никогда не исчезают. Я сама согласилась. Анарий предлагал мне на выбор несколько вариантов. Можно было уничтожить их, но неизвестно, как бы я сама была… можно было оставить как есть, существовала вероятность, что как у оборотней. Потом мое сознание соберется назад. Но я выбрала запечатывание. Сама. Когда он откопал меня на задворках лабиринта моего сознания, я была почти безумна. Вытащить меня из этой трясины… почти не реально.
— Ева, что ты сделала тогда? Ну, с тем парнем, с духами?
— Я думала, это понятно, — удивилась она. — Семнадцать секунд — время, нужное для того, чтобы затуманить сознание врага, взять под свой контроль. Я перебрала множество вариантов, но ни один не давал хотя бы пятидесятипроцентной гарантии, что ты выживешь. Не будь ты так сильно измотан, я бы попробовала нечто другое, но в тот момент это было лучшее решение, несмотря на то, что я засветилась едва ли не хуже, чем ты. На создание абсолютной защиты уходит тридцать четыре секунды, это слишком долго, тебя успели бы в капусту порубить, а я не могла бы отвлечься. Простой удар концентрируется за семь секунд при максимальной силе. Но от него очень легко увернуться, и я опять же не смогла бы защитить тебя, а от такого удара призракам нет никакого вреда. Можно было поступить иначе, множество раз иначе, но… Я посчитала, что семнадцать секунд — не так много. Я создала иллюзию того, что я оказалась совсем рядом, на том месте, где враг стоял, и он послал призраков туда… они его убили, а со смертью призывающего техника разрушается, сам знаешь.
Она положила мне ладонь на грудь, на почти зажившую рану, кожа вокруг которой была противного серого цвета, нездорового и сухого.
— Хорошо, что тебя ранили лишь вскользь. Но даже так шансов у тебя было не много. Говорят, ты невезучий, но знаешь, в рубашке надо родиться, чтобы выжить, будучи раненным Призрачным Клинком.
— А те знают, что ты здесь?
— Да, насколько я могу судить, они оцепили территорию достаточно большую. Пока ты не придешь в себя, нечего и пытаться выбраться. У меня не хватит сил скрывать нас и одновременно драться.
— Жаль, что ты не супервумен.
— Жаль.
Я прикрыл глаза, пытаясь успокоится.
— Надо было все же настоять, ты слишком слаб. Очень больно?
— Нет, — ответил я. — У меня в голове дурман, как будто я накурился до зеленых чертей. Не понимаю, вроде чувствуя себя нормально, но вот только…
Она рассмеялась. Черт возьми… Стоило посмотреть на нее, и… Не знаю, что со мной творится, может быть, дело в запахе. Запах… он невероятен! Мало соображая, что делаю, я схватил её руку, лежащую у меня на груди, поднес к лицу. Если бы запах был вполне осязаем, я бы собрал его кончиком носа, коснувшись кожи у запястья, провезя носом по ладони, вдыхая этот удивительный запах. Что ни говори, а её смех был прекрасным дополнением к такому блюду.