А пока собирались вызванные, в приемной шумно обсуждалось положение окруженных и перспективы дальнейшей борьбы. Никто не говорил о капитуляции, но многие твердили о безнадежности борьбы, о неистовстве русских.
Сам Штеммерман угрюмо уселся в кресло и почти молчал. Разглагольствовал Дарлиц. По его мнению, их спасет дух фюрера. Он незримо носится над войсками. Воля фюрера — закон для солдата. Штеммерман поморщился. «Чего же ты не стоишь, фанфарон несчастный! Почему твои полки оставляют позицию за позицией?»
Генерал Либ сказал тихо, но с расстановкой, чтоб слышали все:
— Мы сжимаемся и сжимаемся. Близок предел, за которым — смерть. Это реальность!
— Нам недостает единства воли. Нам нужны лучшие позиции! Упорство и стойкость! — рубил Дарлиц, — Ярость сопротивления! Это обескровит русских. Они потеряют веру в успех. Тогда удар на соединение, разгром противника, и Днепр снова за нами!
Фон Дарлица поддержал Гилле:
— Разжигать фанатизм. Наносить неистовые удары. Смелее на соединение, и тогда разгром русских неминуем.
Штеммерман поднял голову и разжал пальцы переплетенных рук. «Почему же твои «викинги» бросили Ольшаны, потеряли Квитки? Почему они не пробились к тем, кто идет навстречу?» — хотел он бросить прямо в лицо бригаденфюреру. Но вслух сказал:
— Я за рациональную смелость.
— А я — за иррациональную! — возразил Гилле. — По-моему, интуиция выше разума.
— Когда на тебя идут со штыком наперевес, — спокойно доказывал Штеммерман, — лучше думать о рациональном. Об иррациональном можно потом, ну, скажем, в потустороннем мире. Там для этого будут и время и условия.
— Не слишком ли это пессимистично?
Штеммерман смолчал и только подернул плечами.
Полковник Фуке уединился в самом углу приемной. Отсюда удобнее наблюдать за схваткой генералов. Что они делят? Власть или ответственность? Жизнь или смерть?
Против Штеммермана сидел немолодой подполковник с седыми висками и сухим ястребиным профилем. Это — офицер генерального штаба, лишь вчера прибывший самолетом из Берлина. За все время разговора он не проронил ни слова, и Фуке с интересом присматривался к представителю ставки. Видно, не очень ценят его в верхах, если до сих пор держат в небольших чинах.
Потом Фуке снова оглядел генералов. И это цвет армии, ее верхушка? Он переводил взгляд с одного на другого, вспоминал их биографии, фронтовой путь и ни за кем не видел ничего выдающегося. Пули русских, зной Африки или коварство интриг, плетущихся снизу доверху, устраняли с их пути соперников-предшественников. Локтями расталкивая других, топя на ходу друзей и близких, продирались они к своим чинам и званиям. Раболепствовали перед фюрером и его приближенными, интриговали и сами не раз оказывались жертвами интриг. Есть, конечно, среди них опытные и храбрые командиры. Но нет вождей, которые бы могли повести за собой войска.
Прибыли командиры остальных дивизий, и командующий всех пригласил к себе в кабинет. Приглядываясь к своим генералам, Штеммерман отметил про себя общий упадок духа. Как ни топорщатся Гилле с Дарлицем и некоторые другие, сердце и у них не на месте. Ни смерть, ни плен русских их не устраивает. «Лучше в могилу, чем в плен!» — это лишь красивые слова.
Штеммерман встал и, опершись обеими руками на край стола, уже готов был обратиться к собравшимся с речью, как зазвонил телефон. Скосив глаза, генерал поглядел на трубку. Звонок не умолкал. Тогда он нервным движением склонился к аппарату.
— Что, что? Против Стеблева? Как повсюду? Как сегодня?.. Хорошо, прикажите выжидать… Да, да, пока выжидать!
Лицо командующего побледнело, глаза расширились, нижняя челюсть заметно отвисла. Он обвел взглядом присутствующих и понял: у них тоже перехватило дыхание.
— Господа… противник подготовил ультиматум… О нем во весь голос сообщают русские радиостанции. Я приказал выжидать. Огня по возможности в эти часы не вести. Любой огонь солдаты примут за отказ. Тогда конец всякой дисциплине. Тогда крах…
— Фюрер не разрешит капитуляции, — тихо и раздельно сказал Гилле. — Не разрешит.
— Никто еще не предлагает капитуляции, — рассердился Штеммерман. — И потом я прошу слушать и выполнять. Здесь еще я командую войсками.
В кабинете с минуту висела зловещая тишина.
— Мы все видим безнадежность борьбы, и я считаю своим правом доложить об этом и фельдмаршалу, и самому фюреру. Это наш общий долг и право.