— В чем дело? — спросил он строго, с оттенком едва заметного раздражения в голосе.
Адъютант растерянно глядел на командующего, не в силах отвечать.
— В чем дело? — переспросил генерал, явно утрачивая терпение.
Адъютант молча протянул радиограмму, и Штеммерман заметил: в глазах у него стояли слезы.
Словно отдаляя удар, командующий не торопясь взял шифровку, медленно опустился в кресло и склонился над бумагой. Но едва он пробежал первые строки, как лицо его мигом побледнело и без того тонкие бледные губы стали вовсе бескровными. Что такое? Что он приказывает? Неужели?.. Просто чудовищно!
Штеммерман выронил шифровку на стол и, стиснув зубы, уставился в небольшой кружок на карте, обведенный коричневым, в который зловеще впились со всех сторон красные стрелы.
Гитлер уже не дорожил корсунским плацдармом. Он больше не обещал выручки и требовал сражаться, сколько хватит сил, а станет невозможно — приказывал… стреляться. Да, всем офицерам и солдатам. Он заклинал окруженных свято выполнить долг до конца и принести себя в жертву во имя спасения Германии. Биться и погибнуть!
Штеммермана вдруг охватил озноб. Что фюреру до людей! Ему нужно поразить мир. Нужен эффектный жест, и он отправляет в могилу десятки тысяч немцев.
Все было нелепо и чудовищно. Но фюрер есть фюрер. Сколько ни спорь с ним в душе, сколько ни протестуй, ничто не изменится. Судьба неумолима. И все же надо противостоять ей, еще раз собрать все силы и пойти против нее. Нет, не против приказа, а против судьбы. Только сможет ли он обмануть ее?
Штеммерман приказал собрать генералов и, пока их вызывали, молча обдумывал ситуацию, мысленно обсуждая решение за решением и отвергая их одно за другим.
У Хубе крупные силы. Свыше семи дивизий. У него чуть не тысяча танков, масса артиллерии и пехоты. Пусть он потерял половину. Сейчас он стоит под Хижинцами, занял Лисянку. Сам Штеммерман овладел Хильками, Комаровкой и Нова-Будой. В Шандеровке он даже окружил часть сил обороняющихся. Зато потерял Корсунь, десятки сел и деревень. Пружина сжата до предела. Выручит ли их теперь Хубе? Штеммерман взял пачку радиограмм, полученных от него, и перечитал их одну за другой:
«Мы идем, несмотря на дожди и грязь. Держитесь. Хубе».
«До вас двадцать километров. Скоро встреча. Хубе».
«Пятнадцать километров! Хубе».
«Прорвались через Виноград и Босовку. Идем дальше. Хубе».
«Заняли Лисянку. Ждите ближайшие часы. Хубе».
«Осталось десять километров. Пробиваемся к вам. Хубе».
Что ж он, Штеммерман, сделал все возможное. Третий день идут кровопролитные бои. Они пока не сулят успеха ни той, ни другой стороне. Нужно еще одно усилие, последнее. Нет, он не остановится ни перед какими жертвами. Теперь все равно. Пробиться или погибнуть!
Когда собрались генералы, Штеммерман поручил фон Либу прочитать шифровку фюрера. Либ читал ее срывающимся голосом. А когда кончил, наступила мертвая тишина. Дарлиц незаметно расстегнул нижнюю пуговицу кителя. Гилле расправил ворот, мешавший дышать. У фон Либа на лбу выступили крупные капли пота.
— Видно, конец, — глухо проговорил Дарлиц, — воля фюрера священна. Будем биться, а там… — И он выразительно развел руками.
На столе командующего стояли две редкостные статуэтки. Они были любимыми, и генерал всюду возил их с собой. Одна из них — нагая танцовщица. Она очень изящна и вся во власти неудержимого темпа, дикого и чувственного.
Другая — китайский Будда. Жирный, уродливый, он сидит, поджав под себя ноги и сложив руки на тучном животе. Но главное не в фигуре — в лице, обращенном сейчас к танцовщице. На нем и восхищение, и хитрость, и вожделение, и злой умысел, и лицемерная сдержанность, и порыв — тысячи страстей, сменяющих одна другую в зависимости от того, на что и кого он смотрит, и даже от того, кто смотрит на него. Каждый находит свое. Штеммерман оторвал взгляд от Будды и поглядел на своих генералов. Какие из этих страстей полонили сейчас их самих?
— Все ясно! — свернул Либ телеграмму, возвращая ее командующему.
Гилле сощурил глаза и казался погруженным в транс. В минуты необычных решений он больше всего доверял своему «даймону», и не разум, а внутренний голос, как он думал, подсказывал мысль, действие, рождал чувство.
— Фюрер гениален, господа, — заговорил он мрачно и торжественно. — Он обостряет опасность до предела, чтобы пробудить в душах порыв, способный на немыслимое. Я так понимаю фюрера. Быть немцем — быть среди опасностей, и все добывать кровью. Пусть все знают приказ фюрера, и мы разорвем роковое кольцо. Так, господа.