Андрей первым бросил горсть земли в могилу… И вечным часовым встал над нею дуб-солнцелюб. Истерзанный и опаленный в огне сражения, он возвышался гордо и величественно. Гневом и силой веяло от дуба великана. Долго-долго стоять ему здесь, у этой могилы, стоять денно и нощно, встречать ласковые рассветы и шуметь листвой на ветру, грудью принимать удары непогоды и летними задумчивыми ночами навевать сны павшим героям.
ВОЗМЕЗДИЕ
Отгремел, отполыхал бой. Тихой и мирной выглядела окрест земля под белесоватой пеленой зимней ночи. Лишь вдали, за злополучной Лисянкой, изредка вспыхивали багровые отсветы немецких ракет. А здесь, на Бойковом поле, завершилась наконец Корсунская операция, и ожесточеннейший фронт стал тылом.
Зарывшись в солому, солдаты и офицеры шумно храпели в окопах. Яков Румянцев разбил себе палатку и не спеша составлял наградные листы. Оля дежурила у рации. Был час перерыва, и она настроила ее на Москву. Таня примостилась на соломе в углу палатки и, запрокинув под голову руки, лежала с открытыми глазами. Еще трое солдат спали, уткнувшись лицом в солому. Якова вдруг неодолимо потянуло ко сну. Эх, вздремнуть бы! Но ему не до сна. Жарову вынь да положь к утру наградные листы, и командир роты покорно склонился над бумагой. Таня беспокойно повернулась на бок.
— Тебе чего не спится? — участливо спросил Яков.
— Сама не знаю…
— Спи. Тебя не одеть еще?
— Нет-нет!
Он с минуту молча глядел на девушку. Устала бедняжка. Бои и бои. Сырость, холод. Кровь, смерть. Есть от чего устать. Вчера пришло письмо от Леона. Рана подживает, и дело пошло на поправку. Может, это он разбередил ей душу? У Якова вдруг тоже как-то защемило в груди. Вот девушка! Прямо заворожила, извела Якова, а он даже не смеет сказать ей о своих чувствах. Леон ранен. Ему тяжелее. Разве можно приставать к ней со своей любовью! Самое лучшее забыть все. Полюбить другую. Вот Олю, например. Он даже усмехнулся своему выбору. Разве ее оторвешь от Пашина? У всех своя боль. У Тани — Леон, у Якова — Таня, у Оли — Пашин. Где он теперь? В плену или убит? И что это за любовь-мучительница? Ни покоя от нее, ни радости. Вот если б полюбила его Таня. Какое б счастье было! После такой победы! Эх, Таня-Танюша, беда ты моя и боль!
— Товарищ лейтенант, товарищ лейтенант! — в радостном возбуждении заговорила вдруг Оля. — Москва!
Яков поспешно надел наушники. Да, всему миру знакомые позывные московских радиостанций. Значит, важное сообщение. Через минуту-другую и впрямь стали передавать Приказ Верховного Главнокомандующего:
«Войска 2-го Украинского фронта в результате ожесточенных боев, продолжавшихся непрерывно в течение четырнадцати дней, 17 февраля завершили операцию по уничтожению десяти дивизий и одной бригады 8-й армии немцев, окруженных в районе Корсунь-Шевченковский».
Наушники переходили от одного к другому. В приказе перечислялись имена генералов, войска которых отличились в боях. Их войскам присваивалось наименование Корсунских и объявлялась благодарность. Сейчас Москва от имени Родины будет салютовать доблестным войскам фронта двадцатью залпами из двухсот двадцати четырех орудий.
Торжественно грянули звуки мелодии Гимна. А когда затих перезвон кремлевских курантов, сразу один за другим загремели залпы салюта. И Якову показалось, он и сам там, в Москве, среди многотысячных толп радостно возбужденных людей празднует эту победу.
Утро выдалось морозным и безветренным. Самолет командующего фронтом легко взмыл в воздух и, взяв курс на Городище, пошел в облет обширного поля корсунского побоища.
Летчик вел самолет низко, чуть не на бреющем полете, и генерал пристально всматривался вниз, где под крылом машины километр за километром открывалась панорама корсунского побоища. Все тут изрыто и источено, иссечено и изрезано, побито минами и снарядами. Даже разразившийся вчера буран не в силах скрыть этих ран — неизгладимых следов отбушевавшегося здесь сражения.
Вот Городище. Всего несколько дней назад войска фронта отбивали тут бешеные контратаки «викингов» и, опрокинув их, ворвались в населенный пункт. Сейчас он сплошь загроможден немецкой техникой. Ни пройти, ни проехать!
Вот Корсунь. Он забит еще более. Не устояла «столица» Штеммермана! Он собрал тут большие силы, пустил в ход танки и артиллерию. Немцы исступленно бились на подступах к городу и все же, истекая кровью, вынуждены были сдать позиции.
Справа остался Канев. Промелькнули Богуслав и Выграев, показался Стеблев. Здесь было последнее прибежище Штеммермана. Тут ему вручен советский ультиматум. Отсюда раздался его выстрел, возвестивший, что ультиматум отвергнут.