— Опознал. Он самый. Да при нем и документы были. Это для верности.
— И Штеммермана везете?
— Вон в кузове, — кивнул головой офицер, указывая на машину. — Хотите взглянуть?
Румянцев с Соколовым легко перемахнули за борт и хотели уже взглянуть на труп, как со стороны Шандеровки подкатил легкий вездеход. Заглушив мотор, шофер остановился около грузовика, и из машины вышел статный военный в летном шлеме и ладной куртке с серым каракулевым воротником. Погонов на куртке не было. Румянцев пригляделся. Высокий, открытый лоб. Твердый взгляд. Властное, волевое лицо.
Савельев сразу узнал командующего фронтом. Но не успел он подбежать к генералу, как Конев сам обратился к казачьему офицеру:
— В чем затор?
Солдаты и офицеры вытянулись в струнку.
— Мины, товарищ генерал…
Торопливо подбежал молодой командир саперов и стал докладывать. Осмотр заканчивается, и скоро можно ехать.
— Хорошо, обождем, — тихо сказал Конев и, обернувшись к офицерам у грузовика, спросил: — А вы куда едете?
— Сопровождаем труп генерала Штеммермана, — за всех ответил Савельев.
Генерал приблизился к машине. Глеб поспешно откинул борт, а Яков до пояса приоткрыл труп Штеммермана.
Конев с минуту молча глядел на него. Вот он, командующий окруженной группировкой, человек, поверивший в обещанную Гитлером помощь и не внявший голосу разума, когда ему предложили капитуляцию. И чего он только не делал, чтобы спасти обреченную группировку! Грозил и уговаривал, взывал к солдатской чести и обманывал, брал с солдат «подписку о стойкости» и спаивал их перед атаками, молил о выдержке, о доверии, о любви и преданности фюреру, обещал чины и награды и безжалостно губил их в бессмысленных контратаках. Нет, ему недоставало одного — мужества пойти против течения. И вот расплата! Впрочем, есть у него и свои достоинства. Этот хоть пал на поле боя, разделив участь своих солдат, а не бежал, как другие, позорно бросив свои войска.
В кузове лежал пожилой человек с седоватым бобриком волос, с сухим вытянутым лицом, слегка приоткрытыми, словно подсматривающими, мутными глазами, с тонкими старческими губами, с цепкими пальцами костлявых холеных рук.
Яков с волнением глядел на происходящее. Живой Конев и мертвый Штеммерман. Два командующих, два мира еще раз сошлись на страшном поле побоища, и что-то символическое было в их встрече: жизнь и смерть, живое и мертвое!
А Конев все размышлял и размышлял о трагедии человека, избравшего целью жизни служить неправой войне, огню и смерти и бесславно сложившего голову, ничему не научившись и не научив других. Но история зла и беспощадна. Она научит! Пусть его зароют в нашей земле. Пусть его кости гниют здесь, как и кости миллионов немцев-завоевателей. Жестокий кровавый урок. Напрасные жертвы тоже отрезвляют, заставляя искать другой путь, если хочешь жить достойно.
— И сам погиб, и других погубил, — тихо сказал Глеб.
— Верно, солдат, — подтвердил Конев, — бесславный конец! — И, уже обернувшись к офицерам у машины, командующий сказал твердо и строго: — Передайте, что я приказал похоронить его, как подобает хоронить генерала. Пусть вражеского, но павшего на поле брани.
Конев возвратился к своему вездеходу и сел в кабину. Саперы закончили мостик, и машины тронулись.
— Видал? — опомнился наконец Глеб. — Как генерала! С почетом, значит.
— А что, — нахмурился Яков, — ты не согласен, что ли? Мы, дорогой товарищ, не варвары. Пусть весь мир видит.
— Мир, это, конечно, — уступил и не уступил Соколов.
— Во всяком случае, так надо, — заключил Румянцев. — Мы и они — это два мира, и если их мир призван устрашать, наш будет восхищать!
— Это все так, товарищ лейтенант, только салютовать я не стал бы их генералам. Не стал бы. Душе претит.
— А я и не думаю, чтоб нас с тобой кто-то принудил бы салютовать их генералам. Наше дело — бить их! Верно?
— Вот с этим я согласен…
На пути в Шандеровку картина битвы открывалась снова и снова во всем своем страшном величии. Здесь на каждом шагу следы повергнутого врага. Еще издали Румянцев увидел многочисленные фигуры людей, выстроившихся вдоль дороги. Что за люди и почему так неподвижны их застывшие фигуры? Но, чем ближе оставалось до них, тем недоуменнее становилось лицо командира. Что такое? А когда рота совсем приблизилась, Яков не поверил своим глазам. Вдоль дороги стояли трупы немецких солдат. Их лица перекошены и сведены судорогой. Руки скрючены. Зеленоватые шинели закапаны кровью. Заледеневшие мертвецы испуганно и зло смотрели на живых чуть приоткрытыми глазами. Но в их фигурах, в выражениях мертвых лиц было что-то жуткое и отрешенное, словно они уже смирились со страшной судьбой, с тяжким, но неизбежно справедливым возмездием, которое настигло их на этом поле смерти.