Ватутину известно, как жесток и упорен враг. Без тяжелой борьбы не обойтись. Как же быстрее, наименьшей ценой обеспечить успех и победу? Обдумывая решение, он всегда с особой силой сознавал, что ни в одном из человеческих дел, если не считать руководства государством, нет такой ответственности, как в работе командира и полководца. Строитель, конструктор, ученый может использовать более или менее точные, часто не раз проверенные данные. Он может уточнять и исправлять, даже в корне изменять свой замысел в ходе его осуществления. Ему не противостоит живая организованная сила. Не то у командира и полководца. Принимая решение, он всегда имеет перед собой тысячи неизвестных величин, каждая из которых может сорвать его замысел, привести к крушению. Успех войск зависит не только от них самих, но и от противника, от противоборствующей стороны. Военному руководителю нельзя не предвидеть, как проявит себя эта сила. Иначе за любой его промах люди будут расплачиваться самой дорогой ценой — своей жизнью. Оттого перед командующим вставало множество вопросов, на которые нужно найти ответы. Крупные силы фронта уже сосредоточены и готовы к нанесению удара. Они стоят в лесах и перелесках, укрыты в складках местности. Ватутин вздохнул полной грудью и подумал о тех, кому придется осуществлять его замыслы, подумал о тех, кому он сегодня вручал высшие правительственные награды. Да, суровые испытания ждут их, очень суровые! И насколько возможно, он должен облегчить их.
После шумного обеда разведчики, не сговариваясь, обступили Голева и наперебой торопили его рассказать о встрече с Ватутиным.
— Как же ты умолчал, Тарас Григорьевич? — укорял Юст. — Расскажи.
— Там не я один, и Пашин был, — вроде оправдывался Голев.
— И Пашин?! — не удержалась Оля.
Выждав, пока все смолкли, Голев запросто повел рассказ:
— Дневали мы тогда в Чепухино, под Валуйками, — начал бронебойщик. — Село тесное, хата к хате. Хозяйка попала добрая: и обед сготовила, и чаю согрела. Мы ее — мамашей, она нас — сынками. С дочерьми живет дружно. А кто такие, не спрашиваем. Сами они тоже помалкивают. Ну и сидим, кто в домино стучит, кто с газетой. А я так прилег даже. Одним словом, отдых как отдых. Хозяева своим делом заняты. Мать за ткацким станком. Одна из дочерей что-то шьет, другая пишет. А я все к младшей присматриваюсь, что Леной кличут. Вижу, пол земляной метет, с бойцами шутит. На язык вострая, и глаза быстрые. Гляжу и дивлюсь: ну живая Людка моя! Аж на сердце заскребло. Потом и не помню, как задремал. Только вдруг слышу радостный вскрик: «Коля приехал, братка!»
Не успели опомниться, а уж в комнате генерал. Видный такой, ладный. Нас как ветром сдуло: кто за гимнастерку, кто за сапоги. Да где надевать, стоим босиком с сапогами в руках. А он усмехается: чего, говорит, перепугались, отдыхайте, как отдыхали, авось разместимся по-солдатски.
Все же сбились мы в одну комнату, пусть, думаем, с домашними побудет. А узнали, что это сам командующий фронтом, — удивились пуще прежнего. Скучились у двери и глаз с него не сводим. А он разделся, даже китель скинул. Весь ладный, крепкий, просто любо-дорого глядеть. Мать воды нагрела. Голову ему помыла. Ей-бо, мы прослезились даже. Щей налила. А сама глаз не сводит. Сын! Сестры, те наперебой про войну расспрашивают, про бои, про немца; сами про колхоз, про разруху рассказывают. А то зачнут про старое вспоминать и хохочут без умолку. И мы с ними.
Слышим, мать свою в Москву зовет, чтоб отдохнула. Она обеими руками отмахивается: а кто с внуками, на кого дом оставить? Он ей и то и се — и слышать не хочет. Сказала, были б сами живы-здоровы, остальное успеется.