Он опять помолчал немного.
— На, Зубец, — протянул он затвор разведчику. — И я… — Пашин хотел сказать «приказываю», но замялся и тихо выговорил: — И я прошу возвратить его обратно. Знаю, там автомат раскомплектовали.
Отпустив разведчиков, он направился в штаб. Выслушав Пашина, Щербинин пристально посмотрел на сержанта и сделал долгую паузу. Знал он, разведчики могли достать не один автомат.
— За правдивость хвалю, забирайте ваш затвор, — взяв его с полки блиндажа, протянул майор, — саперы принесли…
Ефрейтору Сахнову не везло со вчерашнего вечера. Только вычистил автомат и собрался отдохнуть, как попал в наряд. А проверил Пашин оружие — нечищено. Конечно, выговор и из наряда вон. Неужели он, Сахнов, перепутал номер? Пришлось взяться снова за чистку. Расположился, а тут немецкая атака. Спать, конечно, не пришлось. Утром пристроился было вздремнуть — построение. Уж не он ли перепутал вчера свой автомат с с автоматом Пашина? — мелькнула у него догадка. Может, он, Сахнов, и потерял его затвор? Хорошо, никто не видел, а то бы всыпали ему сегодня. Нечего сказать, обстановочка.
Странный парень — ефрейтор Сахнов. Чаще равнодушный, он порой вскипает злобой ко всему на свете. С товарищами груб, любит показать перед ними свое превосходство, блеснуть самостоятельностью суждений. Чем и когда испортила его жизнь — кто знает. На вид же Сахнов ладен собою. Шапка у него всегда чуть набекрень, а ворот гимнастерки постоянно слегка расстегнут.
Когда ушел Пашин, Сахнов остался с разведчиками у блиндажа. Примостившись у комля дерева, он слушал Соколова. В газете «За честь Родины» снайпер читал статью: «Судьба Киева в твоих руках, воин». Юст Кареман, почти не сводивший глаз с Соколова, лишь изредка посматривал на ладони рук, словно хотел убедиться, действительно ли в них судьба его города.
А Сахнов думал совсем о другом.
— И чего это Пашин пристал с этим затвором? — заговорил он, едва снайпер сложил газету, — Подумаешь, вещь! Понадобится — я сотню достану. Покуражиться захотел, что ли?
— Ты что, белены объелся? — даже привстал Соколов. — Перестань, не балабонь.
Но Зубца слова Сахнова прямо царапнули по сердцу. Подскочив к нему, он произнес угрожающе:
— Ты Пашина не марай, слышишь?
— Ну-ну, не трону, — поднял обе руки Сахнов, — можешь вставить его хоть в рамку и молиться каждый день.
— Что за спор тут? — раздался вдруг голос самого Пашина.
Все смущенно промолчали. Но командир взвода, не дожидаясь ответа, рассказал, что минуту назад убило штабного писаря. Хоть снаряд и разорвался далеко в стороне, но крошечный осколок настиг солдата при входе в блиндаж и угодил в голову.
— Эх, не дошел земляк, — заволновался Юст. — У него мать в Киеве.
— Не судьба, видать, — вздохнул Зубец.
— Думает солдат, загадывает, — не мог успокоиться Юст, — а какой-то осколок — и конец твоим планам.
— От судьбы не уйдешь, — обреченно махнул рукой Сахнов. — Кого хочет — свалит, кого — пощадит.
— Эх ты, фаталист доморощенный, — иронически усмехнулся Пашин. — Рассуждаешь, как жук, что судьбу испытывал: залезет в колею и ждет, переедет его колесо или нет. Переедет — плохая судьба, не переедет — хорошая. Что, судьбе не поперечишь? Ну нет, можно и поторопить, если она запоздает, и попридержать, если слишком торопится. Не согласен? Думаешь, красивые слова? Что за беда, если за ними и дела красивые.
— Ох и не люблю брюзжалок! — вмешался Зубец. — Чего жаловаться на судьбу, если сам виноват.
Сахнов торжествующе улыбнулся:
— В чем же виноват тот писарь? Тем, что угодил под снаряд?
— Да ни в чем он не виноват, — запротестовал Зубец. — Наоборот, парень, можно сказать, геройский.
— Вот видишь…
— Да что видишь, тут совсем другое. Герой и погибнет, а дорог людям, а негодник пусть сто раз живым останется, все равно никому не нужен.
— Может, и так, только ни тот ни другой от судьбы не уходит, — не уступал Сахнов.
Его с досадой перебил Пашин:
— Судьба как предопределение — просто нелепость, абсурд, не тем она проверяется, повезло тебе в бою или нет, погиб ты или выжил. Что и как ты сумел сделать при жизни — вот судьба!
Заговорил Сабир Азатов.
— Читали, что в Киеве? — взял он газету из рук Соколова. — Вот наша судьба — дать жизнь людям! Такой судьбе нашей тысячу лет люди завидовать будут.
Все невольно посмотрели на Сабира и на газету в его руках. С газетной полосы на бойцов глядели крупно напечатанные слова: «Слышишь, воин, Киев зовет!»
Поздно вечером закончив подготовку к бою, Пашин выбрал минутку, чтобы написать письмо домой. Он писал о себе, о взводе, о людях, с которыми каждый день в бою. Не зная, как закончить, перечитал написанное и задумался, глядя перед собой. На стене висела небольшая литография картины Шишкина «Рожь». Нескончаемые хлеба, и через них полевая дорога. Куда ведет она? Почему манит за собой? Кажись, встал бы и пошел, пошел этой дорогой. А во ржи — сосны, простые русские сосны. Им ничего не страшно: никакие ветры, никакие бури. Лишь одну одолели они, и чахнет она, обессилевшая и засохшая. Нет, Пашин устоит. Он хочет быть вот таким же сильным, как дерево справа у дороги, чтобы никаким ветрам не поддаваться! Пашин взял карандаш и быстро дописал письмо: