«Дорогие мои, как я люблю вас, как часто вспоминаю! Верю, мы побродим еще по родной тайге, подышим свежим сибирским воздухом. И хоть очень и очень хочу жить, в жарких схватках про все забываю. Знаешь, мама, хочу бить и бить, уничтожать этих извергов, пока они терзают нашу землю. Мы идем по Украине. Мне мила эта земля. Простой парнишка, каким вы провожали меня с Енисея, становится настоящим бойцом. А после боя я такой же, каким вы меня знаете, и так же ем, пью, шучу с друзьями, похрапываю во сне. На кого ни посмотрю, все такие, всем дорога жизнь. А доведется погибнуть — каждый умрет героем. Это не красивые слова, мама. Это так же ясно и просто, как день и ночь, как солнце, как туча в непогоду. Как сама жизнь. Только верь, дорогая, каждый час приближает нашу встречу. Обнимаю, целую. Василий».
Из-за Днепра поднялось большое красное солнце, и Андрей обрадовался чудесному утру. Чистый прозрачный воздух, настоянный пряным ароматом осеннего леса, придавал бодрость и силу. Солнце не жалело красок. Оно затейливо подрумянило невысокое облако, вишневым соком брызнуло на другое, что недвижно повисло над дальним лесом, киноварью обвело горизонт, бросило золотые блики на промытую дождями, тронутую красками осени листву дубрав, раскинувшихся без конца и края вдоль днепровских берегов.
Жизнь, обласканная светом, радовала и восхищала. А совсем рядом гуляла смерть, она коварно подстерегала людей на каждом шагу. Андрей с болью поглядел на солдат, скучившихся у танков. Сколько из них не увидят завтра ни этого солнца, ни чарующей прелести нового утра! Да, горьки утраты, жестока смерть, но и жизнь неодолима. Скольким людям принесут свободу и жизнь вот эти парни в защитных гимнастерках — в этом главное!
Андрей заспешил к рации. Олю он застал на опушке леса у блиндажа связистов. Прислонившись к белоствольному дереву, она сама напоминала сейчас тонкую березку на ласковом ветру. Правда, удивительно? Правда, редкое утро? Правда, лишь музыки не хватает?
— Вон наша музыка, — мрачновато сказал Жаров, кивнув в сторону, где гремела перестрелка.
Девушка ему нравилась. Но Жаров, всегда натянутый как струна, строгий к себе и людям, — разве он мог позволить себе хотя бы улыбнуться девушке?! Нет, Жаров всегда оставался Жаровым.
Доложив по рации о готовности к наступлению, Жаров возвратился к себе на КП. Задача их дивизии сего дня необычна. Полкам не придется прорывать оборону. Им предстоит на танках и бронетранспортерах проскочить через брешь, пробитую передовыми частями, и, вырвавшись на оперативный простор, обогнуть Киев справа.
В ожидании начала действий время тянулось нестерпимо медленно.
Канонада началась ровно в восемь. Такого огня Андрей не наблюдал и под Курском. Затем появилась авиация. Тысячи бомб и снарядов рушили вражеские укрепления, валили могучие деревья, расчищая путь штурмующим. Манштейн поднял в воздух свои эскадрильи, и в небе разгорелись яростные схватки.
В тяжелом лесном бою пехота медленно пробивалась через минные поля, и проволочные заграждения, через завалы и рвы. Артиллерия и танки рушили железобетон.
Наутро следующего дня Манштейн подвел свежие танковые дивизии. Поняв свой просчет, он гнал и гнал сюда резервы, чтоб остановить русских, которые медленно, но верно прогрызали его оборону. Число убитых и раненых катастрофически возрастало.
Вторые сутки длился штурм. Натиск наступающих был неистов. На одном из участков особенно явно наметился успех, и к вечеру бой разгорелся в дачном поселке Пуща Водица. Ценою огромных усилий и жертв войскам удалось пробить неширокую брешь.
Ватутину стало ясно, ждать нельзя. Иначе Манштейн создаст оборону на новых рубежах, выдвинет сюда новые резервы, и все придется начинать сначала. И хоть пускать танки в прорыв было рано, командующий пошел на риск. Пусть прорываются с боем!
Замысел был прост и смел: ослепить, оглушить, смять. Как это будет выглядеть на поле боя, Андрей еще не представлял. Он знал маршрут движения, старался предугадать рубежи вероятных столкновений с противником, предусмотреть порядок развертывания своих рот. Но картины боя еще не видел.