Много воды утекло с тех пор, очень много. Дети выросли, окончили институт. Они тоже стали металлургами, и их направили в Кривой Рог. Тарас и сам собирался перебраться вслед за ними, чтобы пожить вместе, одной семьей. Помешала война. Как случилось это, Голев не знал, только сын и дочь его остались за линией фронта. Где они теперь? Живы ли? Болит и стонет отцовское сердце. И кто знает, не такой ли вот немец, как этот пленный, угнал их в свою проклятую Германию, а может, надругавшись, и убил дорогой? Мысли об этом терзали душу, и не было границ горю солдата.
Последние минуты перед атакой. Недолги они, а сколько человек передумает за это время! Иной раз вся жизнь пробежит перед глазами — от самого босоногого детства до этого вот момента, когда стоишь и ждешь сигнала, а грязный окоп вдруг становится таким уютным, но ты, повинуясь команде, все равно покинешь его и побежишь через исхлестанное огнем и железом поле навстречу своей солдатской доле, своей судьбе, знать которую ты не можешь.
В седой голове Щербинина тоже проносились разные мысли. Но они целиком были прикованы к предстоящему бою. А все ли сделано? Все ли предусмотрено? И как поведет себя коварный и искушенный в войне противник? Нет, сердце командира не может знать покоя перед боем. И волнение это не зряшное, а то святое волнение, которое переживает человек перед трудным испытанием. И даже в самый решающий момент, когда голова должна оставаться ледяной и трезвой, командирское сердце все равно будет биться в груди жарко и тревожно. Такова уж природа боя, и с ней ничего не поделаешь.
Пять ноль-ноль.
— Начали! — подал команду Щербинин в радиомикрофон.
Три выстрела сливаются в один, и над передним краем вспыхивают три фонаря на парашютах. Светло как днем. И сразу же — удар артиллерии. Дыбом взвивается земля на переднем крае немцев.
При свете ракет офицеры-наблюдатели корректируют огонь, а мощь его все нарастает, гул канонады обрушивается на землю с такой силой, что придавливает собой все остальные звуки.
Медленно гаснут мощные фонари, повисшие в воздухе, и все окрест окутывает густой мрак. Редкие осветительные ракеты ошеломленного противника не в силах разорвать его.
И вот — сигнал. Атака!
Щербинин с тревогой всматривается в ночную темень. Дружно ли поднялись люди? А не свалил ли первые цепи встречный огонь врага? И вдруг оттуда, где еще минуту назад лежала полоса ничейной земли, доносится мощное и грозное «ура». И по тому, как оно нарастало и перекатывалось из конца в конец, Щербинин понял, что атака началась успешно, и если бы не темнота, то можно было бы увидеть, как потеплел взгляд серых с суровинкой глаз старого командира. Но уже через несколько минут Щербинин понял, что продвижение начало замедляться и на некоторых направлениях атака стала захлебываться. Командир полка дал знак радисту, и тот, пощелкав ручками настройки, принялся вызывать комбатов.
Первым доложил Черезов. Этот резал правду-матку: вклинился в заречную рощу, остановлен шквальным огнем пулеметов.
Капустин докладывал путано, многословно, и было непонятно, успех у него или неуспех.
— Смелее вперед! — потребовал Щербинин. — Темп, темп дайте!
— Прикажите Жарову, пусть усилит продвижение на правом фланге. Он связывает нас по рукам и ногам, — пожаловался Капустин.
Щербинин связался с Жаровым и по голосу комбата понял: трудно. Да Жаров и сам не скрывал этого. Продвижение застопорилось с первых шагов. Только на правом фланге имеется некоторый успех — там рота Назаренко уже ведет бой за вторую траншею противника. А вот на левом фланге подразделения еще не сумели форсировать реку и залегли под убийственным огнем противника.
Щербинин понимал, что Жаров прикладывает все силы, чтобы выполнить задачу, но бросал резкие, как осколки, слова:
— Плохо, очень плохо. Не ожидал от тебя, Жаров. На месте топчетесь и другим не даете продвигаться вперед. Вот Капустин жаловался.
— Капустин? — удивился Жаров. — Да он сам задерживает наше продвижение на правом фланге. Роту Назаренко в спину обстреливают.
Фронт наступления полка растянулся на несколько километров, но главные усилия сосредоточены на узких участках в трех направлениях, ведущих к центру заречной части Богуслава. Весь огонь Щербинин сосредоточил на этих участках. Промежутки между батальонами он прикрыл слабыми силами. Будь у противника необходимость наступать, ему ничего бы не стоило пробить себе дорогу из Богуслава. Но противник связан своей тактикой, замыслами своего командования, которое добивается успеха в другом месте. По всему видно, что задача богуславского гарнизона немцев — отвлекать внимание, сковывать силы русских. Неожиданный удар полка Щербинина путал карты противника, и ему ничего не оставалось делать, как обороняться всеми силами и средствами.