— В чем дело, Капустин? Почему вы здесь?
— Прошу простить, схватило живот. Едва отпарил чаем… Сейчас догоним, товарищ майор.
Щербинин смолчал.
— Что за шальной февраль! — засуетился Капустин. — Ни пути тебе, ни дороги.
Щербинин снова не откликнулся.
— Окаянная погода! — не унимался провинившийся комбат. — Боюсь, не выберемся до утра.
Капустин говорил как-то странно, растягивал слова, будто язык у него немного одубел.
— У страха глаза велики, — обрезал его командир полка. — Наши орлы не одно — два таких расстояния пройдут за ночь. Так ведь? — обратился он уже к Румянцеву, рота которого поравнялась с ними.
— Понадобится, и три пройдем, — уверенно ответил офицер.
— Вот это мне нравится.
— Что, Юлий Викентьевич, обгоняет нас молодежь? — усмехнулся Березин.
— Что и говорить, у них огонь в душе, — мирно согласился Капустин, не желая осложнять отношения с начальством.
— Такой огонь, — сказал Щербинин, — в каждой душе горит… если там не сыро.
Капустин поморщился и смолчал. Отпустив комбата, Щербинин и Березин тронулись в голову колонны.
— Убил ты Капустина, — тихо сказал Березин, ехавший рядом.
— Я бы прибил его. Не терплю, когда человек распускается. Думаешь, в самом деле живот? Здоров как бык.
Дорога тянется параллельно переднему краю, который в четырех-пяти километрах вытянулся за лесом слева. Фланговый марш! Впрочем, особый фланговый марш, ибо фронт не только слева, но и справа. Полк Щербинина движется меж двумя фронтами, один из которых, тот, что слева, полыхает огнями на виду и грохочет совсем близко, а другой отдаленно гудит справа. Путь полка и пролегает через узкий коридор, разделивший сейчас эти два фронта.
Немецкие силы обоих фронтов неистово рвутся навстречу друг другу, чтобы соединиться. Окруженные дивизии беспрестанно атакуют рубежи Стеблев — Шандеровка и Шандеровка — Селище. Полк Щербинина и перебрасывается на один из этих участков, куда ушли уже другие части дивизии.
Возглавляя колонну, Щербинин с тревогой приглядывался к фронту слева. Там гулко рвутся снаряды. Одни из них, вздымая землю, разрываются у самой дороги, другие с характерным шелестом проносятся над головами и плюхаются справа. Сбоку, не угасая, висит дрожащий свет ракет. Столько ракет Щербинин еще не видел нигде. Они десятками и сотнями взвиваются вверх, ярко расцвечивая хмурое небо. Иные распадаются на четыре-пять огней одного цвета, каждый из которых в свою очередь рассыпается на множество разноцветных вспышек, образуя радужный зонт. Прямо гигантский сказочный фейерверк!
У развилки дорог Щербинин придержал коня. Одна дорога сворачивала влево, другая, менее торная, уходила вправо. Капустин, как видно по следам, ушел по левой. Захватив с собой дозор, Щербинин зарысил вперед по левой дороге, но уже через двести — триста метров сообразил: Капустин заблудился. Услав вдогонку бойцов с приказом повернуть батальон обратно, командир полка заспешил к развилке.
Поставив задачу Жарову, он направил его батальон в качестве авангарда. За ним пустил Черезова, с расчетом пристроить Капустина в хвост колонны.
Сам Капустин прискакал минут через сорок. Перепуганный и разгоряченный, он сбивчиво стал оправдываться. Язык у него еще больше одубел, и от Капустина сильно попахивало самогоном.
— Ладно, — прервал его Щербинин. — Теперь я вижу, каким чаем вы согревали живот. С огурчиком!
— Товарищ майор, чертова темь запутала. Сейчас все выправим, — не унимался Капустин.
— Вы понимаете, что натворили. Втянулась бы за вами вся колонна — попробуй развернись тогда в такой грязюке. Ночью ни за что не выбраться, а с утра немцы в упор расстреливать бы начали. Это ведь крови бы стоило. Понимаете — крови!
Щербинин вплотную подошел к Капустину, отвернул борт его полушубка и сорвал с гимнастерки новенький, только что полученный орден Красного Знамени.
— Пусть пока у меня побудет, — твердо сказал Щербинин. — Не я награждал, говоришь? Верховный Совет? Так вот я сейчас, на этой дороге, и есть для тебя Верховный Совет.
Батя мог быть и неумолимым.
Час ли, два пути — и дорога несколько улучшилась. Глуше доносился шум боя с отдалившегося фронта. Исчезли ракеты, назойливо маячившие в ночном небе. Наступал рассвет.
Андрей верхом ехал обочиной дороги. Изредка придерживал лошадь, пропуская взвод за взводом, и снова следовал дальше. Солдаты немного приободрились, колонна ожила, заговорила.
— Пишут, тяжело в колхозе, — послышался незнакомый голос.