17_____
От Сережи отписка, ничего еще важного. Москва, кажется, не очень нравится. В «Сером волке» проекты памятника мне и Ремизову, достаточно похожие{847}. На «Вечере совр<еменного> искусства» выведены Диотима, я и Городецкий; хорошо еще, что мои искания считаются увенчивающимися успехом, чем не хвастается Аннибал. Зять приехал: тетя нас ждет, приезжает мой другой племянник в медицинскую академию, я его не видел с младенчества. Привезли шабли. Солнце и не холодно. Ходили за рыжиками. Заходили дамы, ели арбуз, вечером сестра шила; попел «Die Schöne Müllerin», читал в столовой же новеллы, будто зимою, ожидая времени идти в гости. Рано легли спать, хотя спал плохо, не то от холода, не то от близкого свидания с друзьями.
18_____
Письмо только от Сережи о его пребывании в Москве. Целый день сидели дома, был Гурвич, m-me Бене, вечером пришли Солюс и Ек<атерина> Ив<ановна>; играл «Куранты» и французов, было будто зима. Зять уехал в Петербург. Сережу ждали, ждали, но он не приехал. Проводив уже Екат<ерину> Иван<овну>, говорившую, как она любит меня и Сережу, вернувшись домой мимо дымящегося туманом пруда, я еще ждал Сережу. Приехавший одним Яков сказал, что его не встретил. Ночью переселяли зайца из детской в умывальную, искали его без света под кроватями, шептались. Скоро и все уедем.
19_____
Сережа и утром не приехал; не может поймать он Брюсова, что ли, или закрутился в «Перевале»? Читаю пасквили и инвективы Гейне, называемые его «критическими статьями»; чем это лучше Белого и Гиппиус? Он очень закрыт для меня, даже как поэт. Ходили за грибами. Уйдя в глубину леса, вдруг очутились в глубоких долинах между холмами, поросшими брусникой, мхом и теперь уже разноцветно-желтым папоротником. Отойдя в сторону, я вдруг почувствовал такую тишину, будто что-то нечеловеческое. После обеда начали собираться дети. Пришла и Женя с своим Борисом, с которым я вскоре отправился за его скрипкой и нотами. Было много народу, дети бесновались, потом мы занимались музыкой. Приехал зять и Сережа, усталый с дороги. Проводив Екат<ерину> Ив<ановну>, мы еще долго беседовали с Сережей о Москве, уже лежа в темноте. Предложение «Скорпиона» есть издание вместе «Карт<онного> дом<ика>», «Крыльев», «Красавца Сержа». Москва утомила Сережу «делами», шумом, распрями, интригами. Был одновременно с ним там Ремизов, которого он, однако, не видал. Писем нет; или все считают меня возможным уже в Петербурге? Ночью была гроза, которой я не слыхал, хотя и спал плохо.
20_____
Встали поздно; зять уехал. Рассказы Сережи как-то смутили меня, не знаю чем. После завтрака пошли на станцию и возвращались мимо Трубниковых дальней дорогой. Было очень славно. В «Понедельнике» Пильский восхваляет меня, с оговоркой редакции, и Чуковский пишет что-то про всех нас, неясное и ловкое{848}. К Варе пришли отцы будущих ее учеников, Сережа уехал верхом, я же смотрел в окно, думая о будущих вещах, об осени, строя планы. И потом вечером все напев<ал> из опер Meyerbeer’a и Rossini, которые захотелось видеть очень. Никто не пишет. Решил «Алексея» отдать в «Перевал». Бене сегодня уезжают. Выпитое шабли напомнило мне город.
21_____
Письмо от милого Наумова. Последние дни. Собираюсь. Ходили за грибами, опять в ту долину. Ничего делать не хочется, скоро едем. Читали письма Пушкина. Вечером были гости, играли в карты. Днем пел «Гейшу»{849}. Скоро я полечу по улицам знакомым к милым друзьям. Некоторый вопрос за деньгами может быть. Пока играли, Сережа занимал Ек<атерину> Ив<ановну>, показывая ей статьи «Весов» и «Понедельника», причем она заявила себя большою моею почитательницею. Гадали, смеялись, было не очень плохо. День ясный, теплый, с четкими далями.
22_____
Письмо от Рябушинского, смешное до трогательности. Нувель ждет меня{850}. Рябушинский пишет, что человек с черными глазами, духами по всем направлениям не может делать некрасивых поступков, и вдруг бойкот и т. д. Днем ходили прощаться с лесом далеко, далеко, пили воду, черпая моей соломенной шляпой. Вечером ходили прощаться к Солюс и Венедиктовым. Вот и едем. В городе долго не смогу устроиться, наверное.