19_____
Безденежье опять меня удручает, концерты, театры отменяются. Какая-то лень нападает; столько еще нужно покупать, все обходится дороже, о пьянино нечего и думать. Ну, эту зиму как-нибудь проведу, а там нужно будет по-другому устроиться, именно в первейших вещах. Гриша тоже так долго не будет. Планы разных писаний меня страшно привлекают, но, в общем, настроение подавленное. Хоть бы Большаков скорее принял свои вещи.
20_____
Настроение подавленное продолжается и по вине, м<ожет> б<ыть>, политических неустройств. Все россказни, хвастовство демократов, сознание бессилия других партий противны до последней степени. Их статьи в подпольных изданиях — риторика самого дурного тона. Я страшно устаю и с какою-то любовью думаю о Лескове: там свет, теплота, уютность. В январе ожидается междоусобная война. Лампада перед старинной иконой, долгая всенощная, далекий скит в снежном бору, яркое летнее утро в праздник над рекою, пенье девушек за шитьем в яблочном саду: напрасно к вам стремится уже не могущая обнять вас моя душа. Где покой прежних лет? где умершие милые люди? где прошлогодний снег?{71} О противный, трижды противный, суетящийся политический и без красоты политический, дождливый город, ты хорош был бы только заброшенным, чтобы в казармах обедали солдаты и няньки с детьми в капорах уныло бродили по пустынным и прямым аллеям Летнего сада.
21_____
Сегодня утром, читая в парикмахерской известия о вооруженных стычках повсюду, о погромах, об Феодосии, где подожженные люди бросались с крыши в толпу и избивались, я воспрянул из подавленного настроения; война так война{72}. И, идя вечером с Сережей на дальний В<асильевский> О<стров>, потом переезжая темной Невой к Академии, где у дверей под иллюминацией стояли солдаты с ружьями, я был страшно бодр и радостен, будто что-то вспоминая пережитое из Рима. У Костриц очень уютно. На улицах как-то весело.
22_____
Пишу на следующий день и потому с трудом вспоминаю настроение накануне. Политически все так же, все охвачено пожаром восстания, так что действительно корректное восстание Финляндии проходит незамеченным{73}; был Муравьев, он не убит, а жив и долго сидел, был Бобовский, он как<-то> обрюзг и, когда я вышел к концу разговора, казался обиженным. Вечером все отправились к Варваре Павловне, мне страшно не хотелось, но, как почти всегда бывает, оказалось менее тошно; была Марья Михайловна, которая не так подавляюще пошла, как Акуловы и Ольга Павловна.
23_____
Безденежье меня повергает в уныние. П<рокопий> Ст<епанович> расстроен делами, и болезнью Лидки, и спорами о политике, я политич<ески> неистовствую, Сережа горячится. Мне, как беременной, хочется, чего невозможно, — отыскать Беляева, Никольского, написать письмо корнету Фролову{74}, познакомиться с попами, быть вдруг летом в Сестр<орецком> курзале, вдруг идти ко всенощной, чего-нибудь съесть, читать Лескова; потом выяснится, что со мной делается. Вчера я чего-то загрустил и стал плакать, когда уже Гриша был одет уходить, и все хотел его нарумянить, а он не знал, как уйти, и говорил: «Так я уйду?» — «Иди», — отвечал я и плакал, а он не уходил, стоял и твердил: «Так я уйду?» Сегодня целый день болит голова, и только после обеда, когда она несколько прошла, я мог выйти с Пр<окопием> Ст<епановичем> и Сережей прогуляться. Вечер был отличный, и я настроился, кроме какой-то беспечности от полного развала и неизвестности, как-то даже лампадно-уютно, увидев у Симеония, очевидно, купеческую свадьбу. Дома мы застали Катер<ину> Ап<оллоновну>, которая меня даже не угнетала; провожать ее кажется ужасною глушью.