13_____
Революционеры распространяют слух, что Москва в их руках, временное правительство действует и т. п. Конечно, это тактический прием, но вряд ли он на кого-нибудь подействует, кроме наивных дурачков. К Казакову приехали Василий и Мирон, сам он рассказывал, как около Мариинской подрался с Бурылиным за то, что тот обвинял его, будто он говорит, что царя не нужно. Потом толковал с Нелаевским уставщиком об издании единообразного круга ц<ерковного> пения. Возвращаясь домой, я слышал, как у Рождества{118} звонили к вечерне. Пр<окопий> Степ<анович> решил сегодня ехать в Новгород, слава Богу, зовет меня в воскресенье ехать в Новг<ородскую> губернию дня на 3, конечно, это очень приятно, жаль только несколько денег. Заходили к Ек<атерине> Аполл<оновне>, но она, вероятно, была в театре, но проехаться было весело, будто на святках. Мне кажется, я мог бы писать, но отчего я не пишу, не знаю, вероятно, так нужно. Меня несколько смущает, что от Юши нет письма, хотя почта действует. Вечером еще толкова<ли> с Сергеем, все о политике.
14_____
С трудом вспоминаю; вчера от Григория письмо, что он в Николин день подрался: вот на всех моих друзей пошла мания драться. Придет в пятницу. Вечером заезжал к Екат<ерине> Аполлоновне, приглашал ее прокатиться к Филиппову за баранками и потом к нам чай пить, но она ждала приказчика за прокатной мебелью, и пришлось делать это одному; все-таки было весело; мне и вообще весело. Приехал Пр<окопий> Ст<епанович>. В Новгороде полнейшая зима и тишина. Хорошо бы проехаться с ним в Новг<ородскую> губернию.
15_____
Был у обедни у Рождества Богор<одицы>, так было приятно, несмотря на петербургс<кую> официальность церкви. Купил «Новое время» и пришел к завтраку, когда уже топилась печка. После чинил свое бесконечное одеяло и занимался с детьми. У Казакова мои иконы посланы; тетя дело несколько направила, возможно, что в январе получатся деньги или в начале февраля. Мне очень весело, у «современников» не был, завтра увижу Гришу.
16_____
Утром была Екатер<ина> Аполлоновна и полотеры. От ожидания с минуту на минуту прихода Гриши у меня сделалась мигрень, и, когда после обеда все разошлись и я остался один с Ек<атериной> Ап<оллоновной>, мне было трудно с ней заниматься итальянским, но мне было приятно читать трогательную, красочную и яркую новеллу о соколе{119}. Совсем во время ужина, когда я почему-то выпил зубровки, пришел Григорий, кажется пьяный, сейчас же стал отыскивать кинжал, на вопрос, что с ним, чем он нездоров, говорил, что скажет в воскресенье, теперь стыдно и боязно. «Но ведь вам придется же все равно говорить, и ты будешь трезвый{120}, и тебе труднее будет говорить, а я буду эти <дни> думать Бог знает что; а что боязно, так это пустяки, будто я в чем переменюсь. А кинжал лучше бы оставил». — «Нет, нож я вам в воскресенье принесу отточенным и про болезнь тогда же». Но я настоял, и, конечно, оказались пустяки, которые проходят в неделю или полторы, как ему сказал и фельдшер, и только непривычка и молодость заставили видеть опасность, где, кроме неприятности и вынужденного всяческого воздержания, ничего нет. Голова очень болела, и провожать Аполлоновну ходил один Сережа.
17_____
Сегодня ездил за покупками к воскресенью и к дороге. Вечером была тетя, Эвальда она еще не видела; скучно, что м<ожет> б<ыть> задержка за отсутствием Алексеевой доверенности.
18_____
Григорий пришел в четвертом часу. Боря, все время помогавший мне готовить стол, расспрашивал, какой придет дядя, в какой рубашке, штанах, где сядет, почему он не идет и т. д. Обедать нам давали в комнату; я все смотрел на Григория, думая: какой у меня есть Гриша. Мысль, что вот человек, при виде которого приходит мысль: если бы эти глаза, губы, щеки, тело принадлежали мне, — действительно мой, что я могу беззазорно ласкать и гладить, пьянит меня. К приятному для меня удивлению, он отлично знает и любит церковность и службы и даже просил меня дать нотные праздники на эти дни, чтобы попеть. Ко мне пришел Иванов; у меня так болела голова, что он хотел тотчас же убираться, но потом пошел знакомиться с Муравьевым, которого принимал за старовера, читал свое переложение толкования Литургии Григ<ория> Бог<ослова> (конечно, мертвенно и напыщенно) и умеренно толковал о политике. Когда они оба ушли, я еще не решил, ехать ли мне, до того у меня болела голова, но потом оправился, полежав немного; ехал я, закрыв глаза, еле-еле, и, как только приехал на станцию и взошел на площадку вагона, меня вырвало, потом я лег и, заснув, успокоился{121}.