20. В 5 часов утра позвонил Арий Давидович Ротницкий. Мы с ним договорились, что он достанет машину и мы поедем на вокзал, разгрузимся, оставим семьи, потом он направится в ССП, а я на вокзале организую прием приезжающих писателей. После этого я направился домой, но к несчастью, прождал 45 минут трамвая, оказывается, по новому распоряжению они ходят только с 6 утра. Доехал на метро и был дома в полседьмого. Информировал Галюську о том, что будет машина, вытащил массу книг и велел их упаковать, т.к. явилась возможность взять их с собой. Я завязал пару тюков, остальные предложил устраивать к 10 часам.
Поспешно помчался в ССП и был там уже в 8 часов. Договорился с Глебовым и Эфросом, что мы едем на вокзал раньше всех, как наметили. В 9 утра Ротницкий позвонил: «Выезжайте, есть машина!» Я опять понесся домой — машина меня обогнала у дома, в ней уже была семья Ротницких с вещами.
Началась погрузка. Вещей у нас оказалось колоссальное количество — больше тридцати мест! Грузовик набили с верхом — ничего себе эвакуация! На Павелецком вокзале отправились к начальнику вокзала Карякину. Оказалось следующее: в этот день эшелон 608ой не отходит, т.к. еще не отправлен 598ой, намеченный к отправке накануне. Пассажиров 608го в вокзал не принимают. Карякин разрешил мне и Ротницкому выгрузиться под навесом, и просил предупредить писателей, чтобы они не приезжали.
Мы в'ехали на машине во двор (тоже по специальному разрешению!), выгрузились, получилась громадная груда вещей. Семьи наши остались с вещами, а мы с Ротницким поехали в ССП (но предварительно я информировал о положении Глебова по телефону).
В ССП пообедал, купил бутылку портвейна на дорогу и вернулся на вокзал. Тут я болтался весь день и всю ночь с красной повязкой на руке «ССП», и потому все принимали меня за дежурного и обращались с вопросами: «Где уборная?», «Где кипяток?» и т.д.
Ночью была проверка документов, но нас она не коснулась, мы были на платформе, а проверяли в вокзале. Правда, мимо проходил милиционер и увидев спящего Виву, спросил: «Кто это?» — «Мальчик!» — ответил я и тем дело кончилось. А в вокзале была очень строгая проверка и многих задержали.
21. {вторн[ик].} С утра мотался туда и сюда, организуя приезд прибывающих. Достаточно суматохи и шуму. Эшелон хотели подать в 6–7 утра, но подали только в час дня. Нам удалось захватить грузовую тележку и погрузиться первыми. Благодаря этому мы заняли приличные места — угол вагона. Вещей удручающе много. Носильщику с тележкой пришлось заплатить 130 руб[лей] (накануне еще отдали носильщику 30 р[ублей] и автомашина 200 руб[лей]).
Потом прибежали другие, вещи начали бросать в вагон массой, не разбираясь, а я проверял посадочные талоны.
Во время посадки били зенитки, видимо где-то летали немецкие самолеты (во время сиденья на вокзале тоже неск[олько] раз была стрельба).
Поезд отошел в 3 часа 10 минут.
Прощай, Москва!..
Надолго-ли? Что ждет нас вдали? После от'езда начали разбираться в людях и вещах. Оказалось, что наших 24 человека, одна постор[онняя] женщина, которую к нам всадили вокзальные власти и 4 красноармейца.
Мы разбились на две половины — по 12 человек; в моей половине мы (5 челов[ек]), Ротницкие (3 чел[овека]), две родственницы Хацревина и две женщины Маркман (из аппарата ССП).
Та половина устроилась вперед нас, на наш взгляд очень уютно, а у нас не вышло, получились какие-то бугры и провалы; ночь провели наполовину сидя.
Ночь была очень беспокойная. Мы очень хорошо ехали без единой остановки до Каширы В Каширу приехали вечером, в 8 часов, была тьма, тучи. И в этой тьме за вагонными дверями топот сотен ног и угрожающие голоса. В вагоны ломилась остервенелая толпа, пытаясь открыть вагоны. Это были тоже беглецы из Москвы, которые доехали до Каширы на местных поездах, а теперь пытались уехать на дальних.
С той стороны, где натиск был сильнее, я поставил трех красноармейцев и они отстаивали вагон (они заявляли всем, что здесь — в вагоне — красноармейцы — и публика отступала).
Картина была жуткая — в нашем вагоне были почти одни евреи, нас мог постигнуть погром. Пассажиры очень напугались, особенно Швейцер, которому рассказал ужасы писатель Ю. Слёзкин: он ездил из Москвы и вернулся, до безумия напуганный разгулявшейся народной стихией.
Я и сам впал в панику и во время самых сильных натисков, когда двери отходили в сторону, несмотря на то, что их держали сильные ребята-красноармейцы, кричал истерическим голосом:
— Товарищи красноармейцы, приготовьте винтовки!
Это, конечно, было глупо и опасно, но что поделаешь с нервами, напряженными до крайности? В вагоне слабо горит свеча, за дверями шум и гвалт, двери трещат, люди взбираются на буфера, бегают по крышам...