Оттуда прошел в Ин[ститу]т. Мне отказали в получении прод[овольственной] карточки из-за моего «упрямства» — не хочу ехать в область. И все же карточки я завтра получу!
Звонил Вере Волковой, она обещала мне достать ордер на саксаул. Был мастер. Машинка повреждена серьезно, сломана какая-то важная часть. Он снял каретку и унес, обещает исправить завтра-послезавтра.
В 8 вечера отправился к Ал[ексан]дру Демьян[овичу] Устименко, ждал его до 9. Посидели, поговорили до 11. Выяснилась интересная для меня вещь: его мать может сдать мне комнату, рядом с Колхозным базаром; комн[ата] с электричеством. Я обещал платить 200 р[ублей] в месяц. Завтра он поведет переговоры; думаю, они будут успешны, т.к. мать его нуждается, а он не может ей помогать.
Домой вернулся в 11½, порадовал Галюську. Неужели нам не придется ехать на 7-ую линию к Курочкину? Он — скряга, настоящий Плюшкин, жалеет самовара, не хочет дать ничего из мебели. Условия у него — отвратительные.
2. Утром составил список франц[узских] книг для библиотеки, занес. Заходил в ССП, узнал, что прод[овольственные] карточки получаются в райсовете. Был в Пединституте, надежды на работу плохие; просто не хотят давать — и все тут.
Оттуда пошел к Вере, она дала мне записку в Райсобес, я долго искал его и, наконец, найдя, внес деньги (4750 за полтонку саксаула) Пришел домой, и сразу приехали из библиотеки. Свез книги, оставил до оценки комиссии.
От долгого хождения разболелась голова, проспал часа полтора. В семь часов пошли с Гал[юськой] к Устименко; он пришел в половине восьмого и порадовал нас известием о том, что его мать после долгих уговоров согласилась комнату сдать; напугал он ее гл[авным] образом тем, что сказал, что к ней на квартиру могут поставить еврея.
Поехали туда, комната понравилась, теплая, с эл[ектриче]ством, с радио, со всей почти обстановкой.
Я написал согласие от ее имени и припечатал печатью. Домой вернулись в половине одиннадцатого. Ночью проснулся, долго лежал, думал, удастся ли получить разрешение на перемену квартиры. Заснул часов около 7 ненадолго.
3. В 9 был в Горсовете, час просидел в очереди у председ[ателя] горсовета, потом догадался спросить, где надо брать разрешение на перемену местожительства. Оказалось, в горкомхозе, у моего «друга» и знакомца Планкина.
Шел я к нему с трепетом сердечным, памятуя предыдущий прием. Очередь колоссальная, до вечера. Я, не долго думая, через задние двери и предстал перед ясные очи Планкина. Он немного подумал над моим заявлением, но все же разрешил. Оттуда я, опять минуя вторую огромную очередь, боковыми дверями прошел к Перемитину, котор[ый] двигает это дело дальше и скоро получил от него утвердит[ельную] резолюцию. Дальше — через голову 3-ьей очереди подал свое дело секретарю Симаковой. Она мне выписала разрешение и в 2 часа я получил его, уже подписанное Планкиным и с печатью.
В три часа я уже прописался на новой квартире и порадовал Галюську известием, что будем жить на Транспортной. Тотчас поехал к Курочкину, уплатил ему 75 р[ублей] за те полмесяца, что его комната числилась за нами, забрал свои пожитки и с радостным чувством в последний раз проделал длинный, грязный путь до трамвая.
Вечером помогал Галюське укладываться.
4. Утром сборы; получил в Пушк[инской] б[иблиоте]ке 245 р[ублей] за франц[узские] книги. Просил у директора машину для перевозки багажа, получил отказ. Подводу нашел Адик — договорился с мужиком, который привез картошку в столовую, я его нанял за 25 р[ублей].
Сейчас оставляем общежитие Горно-Мет[аллургического] Ин[ститу]та и едем в свою комнату, где будем жить одни, без надоедливых сожителей.На этом заканчивается
третья книга дневника.
Дневник.
Книга четвертая.
С 4 декабря 1941 г.
по 5 февраля 1943 г.
Се повести временных лет...
1941 год, декабрь.
4. Великая война катит перед собой миллионы людей, выброшенных из привычной колеи, из обжитых десятилетиями уютных квартир — бросает их в неизвестность, в темное и страшное будущее... В бесчисленных эшелонах, забивших железнодорожные пути копошатся они, как муравьи, стоят в очередях у степных колодцев, ссорятся, отбивая друг у друга кусок брынзы, принесенный к поезду оборванной бабой, растаскивают щиты, предохраняющие путь от снеговых заносов...
Для нас все это осталось позади. Мы благополучно оставили за собой страшный крестный путь, мы пережили тысячи волнений, связанных с устройством в Алма-Ата, преодолели всяческие рогатки, поставленные перед нами «властями предержащими» и теперь мы опять в «своей комнате», снова начинаем вить свое гнездо. Такова уж природа человека. Самое главное — все мы вместе, есть у нас одежда, обувь, есть деньги на первое время, и есть что продавать. В общем — живем!