— Так вот вы какой! — загремел он, услышав мою фамилию. — Дайте-ка на вас посмотреть! Настоящий волшебник!
И у нас завязался непринужденный разговор.
«Волш[ебник] Из[умрудного] Гор[ода]» ему очень понравился.
— Когда я прочитал эту книжку, — сказал он, — у меня, признаться, сильно чесались руки сделать инсценировку. Да, думаю, автор живой, он сам сделает!
Для Обл[астного] Театра (где он худ[ожественный] руков[одитель]) «В[олшебник] И[зумрудного] Г[орода]» в настоящем виде слишком сложен. Его надо сократить до 25 страниц, убавить число действ[ующих] лиц и он тогда пойдет повсюду. Идея — советская: все добывается своим трудом, без всякого волшебства. Он не любит пьес, где людей «вывозят» коты и щуки.
«Нам не надо петушиных слов!» — говорит он.
Стеллу, по его мнению, надо превратить в обыкнов[енную] старушку. Основ[ную] идею пьесы — все добыв[ается] трудом и товарищ[еской] поддержкой — надо оттенить ярче.Он просил позвонить ему 17/II, чтобы условиться о встрече. Тогда перечитаем «Волш[ебника]» и наметим пути к переработке. Просил также побывать на читке его исторической пьесы (по эпохе [царя] Алексея Михайл[овича]) Я предложил ему прочитать «Рыбку-Финиту», он не возражает.
Заходил в книжн[ую] лавку ССП и особую комнату при ней; купил несколько хороших книг (однотомник Лескова, «Господа Головлевы», 1ый том Шекспира и т.д.).
Вечером работал в Л[енинской] библ[иотеке].
14. Утром болела голова. Вечером был в Л[енинской] б[иблиотеке], читал биогр[афии] Эйлера и Гаусса, делал выписки по археологии.
15. Утром написал листочек о Гауссе. Вечером — Барановы. Звонил Цыновскому; он не дочитал «В[олшебника] И[зумрудного] Г[орода]» но ему нравится. Однако, они пока (мес[яца] 3–4 по его словам) будут держать пьесу в резерве, т.к. сейчас выпускают два кукольных сборника. Мало радости.
16. Написал вчерне листочек об Эйлере. Вива ходил в 25-к[ило]м[етровый] переход и пришел совершенно разбитыйи больной с темп[ературой] 38,4°. Это называется — тренировка.
17. Работал над листочками. Написал «Математика и авиация» (заново).
18. Был в Малом Театре у Бертенсона. Получил такой отзыв о «Праве на жизнь»:
— Пьеса нам не подходит. Мы ставим мало современных пьес — у нас классика. Кроме пьесы Корнейчука, мы нуждаемся сейчас в героической пьесе. Но ваша пьеса имеет право на существование; в ней очень приятный язык. Имейте ввиду, что если ваша пьеса не подходит нам, это еще не значит, что она не нужна другим театрам.
Он мне сказал, что пьесу читали он сам и два режиссера (значит, считались с ней!) и теперь она передана в филиал Малого Театра, режиссеру Прозоровскому: м[ожет] б[ыть] подойдет для филиала. Когда Бертенсон узнал, что я писал раньше пьесы, он сказал:
— Это видно!
В общем, отзыв обнадеживающий, придется, видно, нести ее в Главрепертком.
— Вредительская тема, — заметил Бертенсон.— Тема о мещанстве, — возразил я. Напишу Розову, и составим аннотацию для Главреперткома.
Сдал Молодых четыре листочка: «Мат[ематика] и арт[иллерия]», «Мат[ематика] и авиация», «Эйлер», «Гаусс». Обещала поговорить с Гарбузовым и прислать мне для новых поправок. Всех больше ей понравилась «Мат[ематика] и авиация».
Заходил в Литфонд — справиться о жилищных делах. Плохо! Никаких фондов нет, а в кооперативе, говорят, 1300–1500 р[ублей] кв[адратный] метр.
Очень долго сидел в «Смене», задержали с перепечаткой моей статьи. Мейерович ее подсократил, и написал около страницы своего, очень интересного материала (что было бы, если бы математика исчезла из жизни людей). В «П[ионерскую] Пр[авду]» занес три статейки: «Как появилась метрич[еская] система мер», «Римские цифры» и «Что всего быстрей на свете?».
Взял в «Пионере» «Матем[атические] очерки». Сафонов предложил мне сделать
Потом был в Поликлинике — в рентген[овском] кабинете, просвечивали грудную клетку.
19. Написал и послал Сафонову заявку на две книги: «История математики» и «Математика вокруг».
Звонил Прусакову — начальство не одобряет пьесу «Алтайские робинзоны» — придется переделывать! Оказывается радио — это какая то запретная зона и в ней милостиво относятся, повидимому, только к произведениям напечатанным.
Наумова книгу прочитала и имеет о ней положительное мнение, но будут читать еще Еремеева и Воробьева. Вопрос с утверждением откладывается до конца марта (а м[ожет] б[ыть] и дальше, если Еремеева не соизволит одобрить!) Вот несчастье иметь дело с этими редакторами. У них обязательно разные вкусы и что нравится одному, то другой бракует (в этом особенно я убедился в Радио).