Прав я был, когда писал в дневнике 5 июня скептическое замечание по поводу сообщений Лапшонкова: «Qui vivra — verra!» К сожалению, увидеть пришлось слишком скоро...
Я снова побежал к Плотникову, чтобы просить его сделать все, что можно. Он мне заявил, что сделать ничего не может, т[ак] к[ак] это не по его части,
Там я разыскал Солнцева. Он мне заявил, что Виву направляют в авиац[ионную] школу и там, раз он слаб телосложением, то попадет на техническое отделение и будет техником по моторам; срок обучения около года. Ни о каком переосвидетельствовании не может быть и речи, он (Солнцев) не может отменить решение комиссии.
Пришли мы с этим домой и начали Виву собирать в дальний путь. Говорят, что их отправляют в Кзыл-Орду...
Я с трудом отправил Виву в санпропускник, а он вернулся оттуда часа через два ни с чем: там, где он был, пропускника нет, а искать он не стал. Кое-как уговорил я его пойти со мной вместе, разыскал пропускник, он там вымылся, а я его ждал. Ушли в 7 вечера, вернулись в 11.
Целый день давали Виве наставления, просили его чаще писать, поплакали порядочно (мы с Галюськой). Вива нас успокаивал.
Были Гузы; оказалось, что Лебедев — ветеринарный врач, да и то в командировке на китайской границе. Да и будь он дома — это ничего не изменило бы...
Узнав о том, что в школе срок обучения годовой, мы начали успокаиваться и примиряться с неизбежным.
Легли спать с грустным сознанием того, что Вива здесь у нас проводит последнюю ночь перед долгой разлукой... Ведь никогда еще он не покидал родного дома!
11. Вива родился 11 янв[аря] 1924 г[ода]. Сегодня ему 18 лет и 5 месяцев; в этот день он уезжает из дому.
Утром я готовил ему открытки и конверты — треугольнички с адресами. Галюська собирала белье, варила яички на дорогу и т. д.
Вива пошел в Ин[ститу]т сдавать черчение, вернулся около часу с сообщением, что уже в 4 ч[аса] надо итти в крепость.
Опять слезы...
Ф[аина] С[оломоновна] принесла ему письмо к своей тетке, которая эвакуировалась в Алма-Ата. Около 4-х она ушла и мы остались вчетвером.
Сели перед разлукой по старому обычаю и распрощались. Тут поплакал и Вива и чуть-чуть Адик. Галюська с горькими слезами проводила Виву до калитки и вскоре скрылась в ограде, а я пошел с Вивой в крепость.
В крепость я прошел контрабандой. От Солнцева я узнал, что их поведут на ст[анцию] Алма-Ата II часов в семь вечера и, вероятно, отправят в эту же ночь.
Вива получил на свой пропуск полкило черешни, мы с ним немного поели, а потом начали приходить ребята из МАИ, пришли его одногруппники и он часть времени проводил с ними.
Потом их начали группировать по взводам. Вива и его товарищи Дианов и Штурман попали в 1-ое отд[еление] 1-го взвода, как пришедшие раньше других. Стали отбирать пятерку, чтобы итти за продуктами на дорогу. Вива, неожиданно для меня оказался в числе этой пятерки; такая активность меня удивила и порадовала.
Вива получил буханку хлеба, пять мясных пирожков и пачку папирос (это на промен!).
Затем их выстроили и начали раздавать деньги на дорогу. Я стоял в сторонке под тополем и смотрел. Мое желание было: пусть бы мои глаза, как фотокамера, навсегда запечатлели ту картину, которая была перед ними, весь этот длинный неровный строй ребят и среди них бесконечно-милое, родное лицо Вивы и его стройную тонкую фигурку в серой куртке и серых брюках, с шапкой волнистых темных волос на непокрытой голове...
Но несовершенна человеческая память и даже самые сильные впечатления стирает с нее всесокрушающее время!
Думал ли я, читая много лет назад фурмановский «Мятеж», что в той самой верненской крепости, где разыгрались описанные писателем события, я буду провожать в Красную Армию моего милого, ненаглядного Виву?.. О жизнь, жизнь! Странные шутки играешь ты с людьми и неожиданные преподносишь им сюрпризы.
В общем, в крепости я почти успокоился. Команда их в 90 человек, все студенты МАИ, народ свой, так что и в дороге и в школе Виву будут окружать знакомые лица... А жизнь узнать ему необходимо, наше тепличное воспитание изнежило, избаловало и распустило его. Там его подтянут, дисциплинируют и вышколят и это будет очень ему полезно... Лекарство горько и принимаешь его нехотя, но оно приносит пользу.