Карманова готовит договор на «Путешественников». Срок представления 1/IV 59 г.
Сделана половина уколов (15 из 30(.
Муся с понедельника болеет ангиной, вся возня с ребятами падает на меня.
Март
2, понедельник.
Сдал в изд[ательст]во ин[остранных] языков «Землю и небо» с исправлениями и дополнениями. Тиражи будут по 15–20 тысяч, предполагается дать цветные иллюстрации.
Все исправления [нрзб] перенес в свой экземпляр.
3. вторник.
Приступил к сокращению и правке «Путешественников».
Был по приглашению Л.С. Гуревич в «Диафильма». Работу мою она раскритиковала начисто, придется делать снова.
Вечером заходил Владимирский, говорили о сценарии, он предложил свой план раскадровки.
4, среда.
Правка «Путешеств[енников]» идет хорошо, сокращаю без жалости.
5, четверг.
[В текст вклеена заметка из газеты “Полет американского космического снаряда”. — Прожито.]
НЬЮ-ЙОРК, 4 марта. (ТАСС). По утверждению американский космический снаряд продолжает свое движение. Носовой конус, несущий устройство весом 5,89 кг, который вскоре после запуска отделился от последней ступени четырехступенчатой ракетной системы «Юнона-II», на 19 час по московскому времени находился, как указывает агентство Ассошиэйтед Пресс, на расстоянии 207.608 миль от Земли. Его скорость была равно 4.689 милям в час.
Как сообщает это агентство, «пересмотренные расчеты» показывают, что снаряд пройдет на расстоянии 37.000 миль (59.500 километров) от Луны.
9, понедельник, 1.40
Этот сон я должен записать, пока он не выветрился из моей памяти, стертый последующей ночью.
Сейчас я испытал счастье, ни с чем не сравнимое счастье, какого не испытывал уже много-много лет, такое счастье, от которого сердце с болью распирало грудную клетку! Я был в Лондоне, в милом старом Лондоне времен Диккенса и Теккерея. Я очутился там один после какого-то сна литературного свойства, где дело происходило так же за границей.
Я, повидимому, оторвался от группы туристов и шел один по старому Лондону иллюстраторов Диккенса, без спутников и гидов. Заблудиться? Я мысленно смеялся над этой нелепой идеей.
Заблудиться здесь мне, когда мне знаком был каждый поворот, каждое здание, как будто я попал во времена моего далекого детства!
Я шел и ждал, что сейчас увижу
то или другое, и оно действительно открывалось моему взору.
Меня так распирало от полноты чувств, что я решил говорить. Но до этого запишу вот что, я как будто оказался в передней цирка или чего-то в этом роде, где достойно ответил на грубоватые выходки клоунов, и где мне показывали семерых младенцев, запеленатых и покоившихся рядышком на кушетке. Зачем это было сделано, не знаю.
Итак, я заговорил для поверки своих лингвистических познаний. Я обратился к какому-то пожилому джентльмену с вопросом, как пройти в [нрзб: царь Астли?]. Мне это не надо было, я знал это, но говорил, потому что мне хотелось поговорить на английском.
Не помню, понял ли он? Кажется, понял и ответил. Но тут вокруг меня собралась целая толпа. Я стал им говорить:
— I am soviet Russian… — Но, видимо, я выговаривал слово «Russian» плохо, т. к. меня не понимали. Нашелся какой-то знаток русского языка, от которого я услышал недоумение:
— Целоваться? При чем тут целоваться?
(Он говорил это по-русски).
Тогда я в отчаяние сказал:
— I am soviet russ!
И меня поняли! Веселая, хохочущая толпа окружила меня. Меня повели по каким-то закоулкам, показывали мне какие-то свои достопримечательности, среди которых были две очень плохих мозаичных картины на стенах. На одной я узнал плохо нарисованного Теккерея среди других персонажей, а на другой почему-то на земле изображена была одна голова Диккенса.
Я разговаривал! Очень плохо, но я объяснялся, строил фразы, которые не всегда выходили за недостатком слов, которые я не могу вспомнить. Я жалел, что со мной нет словарика…
Какая-то леди из простых пригласила меня обедать. Сначала я отказывался, потом согласился. Не скрою, у меня проскользнула лукавая мысль о валюте, которую я сэкономлю.
Меня эта женщина посадила у маленького столика, где стояли сковородка или блюдо с котлетками и жареной картошкой. Она посадила меня на коротенькую скамейку такой же высоты, как столик, и скамейка все время перевешивалась под моей тяжестью, т. к. я должен был садиться на ее край. Пока я вразумил хозяйку, как поставить скамейку — я проснулся!
Хотел идти к Виве с Мусей, разбудить их и рассказать этот изумительный сон, но решил лучше записать его. Записал коряво, глаза режет и они слипаются, но все равно, пусть будет и так.