Известие о смерти любимого племянника привело бабушку в чрезвычайное возбуждение. Она позвонила жене своего племянника и попыталась подробно выяснить обстоятельства его смерти, но выяснила только, что тот умер от сердечного приступа во сне. На просьбу рассказать о том, что случилось, подробно, жена племянника спросила, что бабушка еще хочет знать, может, спросила она, рассказать бабушке о том, в каких позах они трахались, и бросила трубку. После этого хамства бабушка, конечно, вообразила, будто жена и сожитель отравили ее племянника, стала звонить своей лучшей подруге и рассказывать ей о страшных догадках. Племянника будут кремировать, сказала бабушка, якобы из экономии, но на самом деле все дело в том, что этой прошмандовке надо замести следы убийства, потому что кремированного Славу нельзя будет эксгумировать — и никто не узнает правду о его смерти.
Потом бабушка вспомнила о похоронах своей младшей сестры и стала думать об одежде, в которой Славу будут хоронить. В прошлый раз, вспомнила она, я заметила большое жирное пятно на левом рукаве кофты, в которой была ее сестра Антонина. Нежели они не могли застирать кофту? Она бы за ночь высохла — а если и не высохла бы, Антонине-то какая разница?
С одежды покойников ее мысль стремительно перенеслась па собственный гардероб, ведь похороны — это тот редкий случай, когда бабушка покидает свои четыре стены и показывается на людях. Она немедленно стала звонить моей матери на работу, чтобы задать ей вопрос о том, что же она, бабушка, наденет на похороны. Матери на работе не было — она уже ехала домой, и бабушка задумчиво произнесла: я надену черную шляпку… да-да, я надену черную шляпку…
Потом она позвонила своей другой подруге и сказала: добрый вечер… Ах, а у меня он очень недобрый! Потом она слово в слово повторила то же, что рассказала предыдущей подруге: о смерти, о предполагаемом убийстве и кремации. Потом выдержала паузу и произнесла: нет, ты представляешь? Вот неожиданность! У меня так бьется сердце, и я, конечно, следующая на очереди! Ведь я одна осталась из нашего клана! (Я сидел рядом, слушал и думал, что она слишком много смотрит сериалов. Потом я подумал о том, что смерть заставляет нас вспоминать о коллективном родовом теле, и что мы с матерью тоже принадлежим к клану, а еще у бабушки есть сводный брат, но бабушкин сводный брат к нашему клану не принадлежит.)
Отец вернулся с работы. Кот стал радостно его приветствовать, кричать, бабушка взяла свою палку, которой почти никогда не пользуется, и стала грозить коту палкой: не надо гнусно пищать, нам и без тебя тошно!
Потом пришла мать, бабушка совсем растерялась, сидела, потерянная, и пыталась заплакать, но не могла, потому что старые люди редко плачут, когда узнают о смерти близких людей. Еще она забыла выпить свои таблетки.
В бабушкиной телефонной книге есть страница, последняя, куда она записывает, чтобы помнить, даты смерти всех своих родственников. У бабушки дрожали руки — я записал.
14 октября
Похороны прошли без эксцессов; если не считать того, что мать все время падала в обмороки (утром в банке, когда оформляли ей доверенность на мой счет, второй раз в ритуальном автобусе); а еще бабушка в приступе скорби после неприятной церемонии прощания в церкви стукнула жену своего племянника тростью по спине, сказав, правда, что это у нее так проявляется паркинсонизм, проблемы с головой: голова не контролирует мышцы, поэтому реакции совершенно непредсказуемые; чтобы убедить всех в том, что у нее и вправду проблемы с головой, бабушка начала громко спрашивать, куда она едет: все едут в крематорий, говорила она, а я куда поеду?
На похоронах я думал о том, что у большинства из нас есть в голове представление о собственных идеальных похоронах, но для того, чтобы реализовать его надо или иметь преданного любящего мужа, как у Эммы, или быть влиятельным политиком и просто богатым человеком, как Рейган и проч. Риторика траурных жестов. Потом я поехал на встречу со своей знакомой, у которой в конце августа от рака умерла мать, и слушал, сидя в кафе, о том, какая пустота образовалась в ее душе, про какого-то ангела в Риге и т. п. Официант зачем-то садился перед нами на корточки.
Потом я пошел на «Летучего Голландца» в Большой театр. После оперы спускался в лифте на первый этаж весь в слезах. На третьем этаже в лифт зашла какая-то старушка, посмотрела на меня и сказала: спектакль прекрасный, но тяжелый, тяжелый, жуткий.
А в метро переполненные вагоны. Тесно. На Улице 1905 года вошел мускулистый мужчина, может, немногим старше меня, но с почти седой головой, встал вплотную ко мне, я читал надписи на пуговицах его клетчатой рубашки, расстегнутых на его широкой груди; он одной рукой держал «Парфюмера», а другая рука, с обручальным кольцом, внизу, иногда тыльной стороной касалась моей руки. Еще мне запомнилась кудрявая женщина, торговавшая в переходе с Тверской на Пушкинскую уродливыми и яркими плюшевыми игрушками. Игрушки лежали в огромном серебристом бумажном пакете GANT USA.