Сегодня тихий вечер, стало теплее. Снова думаю о том, что у меня есть? Когда я был счастлив? Шум Ильма ночью, звезды, электрический свет, деревья, дождь — они дали мне больше любви, чем люди, которых я знаю. Воздух, которым я дышу, любит меня: проникает в меня, смешивается с моей кровью.
Утром в первый раз вел семинар. Студенты ничем не отличаются от московских. Ходит красивый умный немец Свен с широкой грудью и русой бородой.
Брился и смотрел на себя в зеркало. Похож на ракового больного после химиотерапии. Худой, лысый, одутловатое лицо, синяки под глазами, ничего не выражающие глаза.
Ведут на казнь убийцу. Для толпы он убийца — и только. Дамы, может статься, заметят, что он сильный, красивый, интересный мужчина. Такое замечание возмутит толпу: как так? Убийца — красив? Можно ли думать столь дурно, можно ли называть убийцу — красивым? (…) Отрубленная голова лежала на эшафоте, и в это время засияло солнце. Как это чудесно, сказала она, солнце милосердия господня осеняет голову Биндера! Ты не стоишь того, чтобы тебе солнце светило, — так говорят часто, желая выразить осуждение. А женщина та увидела, что голова убийцы освещена солнцем и, стало быть, того достойна. Она вознесла ее с плахи эшафота в лоно солнечного милосердия бога и осуществила умиротворение не с помощью фиалок и сентиментального тщеславия, а тем, что увидела убийцу приобщенным к небесной благодати солнечным лучом.
14 апреля
32-летний футболист Коул Мёрдок Форд устроил стрельбу в невадском доме фокусников Зигфрида и Роя. Он сказал, что фокусники занимаются сексом с тиграми. Коул Мёрдок Форд хотел предупредить мир об опасности, которая исходит от знаменитых циркачей: вступая в сексуальный контакт с тиграми, Зигфрид и Рой способствуют распространению болезней, в первую очередь опасных африканских вирусов и СПИДа.
15 апреля
Вчера вечером, на ступенях библиотеки, выходя с двумя сумками, набитыми анархистской литературой, натолкнулся на Элиаса: он смотрел на маленького мальчика в желтом шлеме, мальчик держал за руку своего папу, в другой папиной руке был деревянный велосипед, а к папиной груди был еще привязан младенец, беспрестанно крутивший головой. Я поздоровался с Элиасом и подумал: сейчас он что-нибудь скажет о Рафаэле.
— Я смотрел на мальчика в желтом шлеме, — начал разговор Элиас, — и подумал о Рафаэле, у него тоже есть такой желтый шлем и такой велосипед.
Сегодня встретил в магазине одну знакомую из Венгрии, стал разговаривать с ней и гулять по городу, она рассказывала мне, как жила в Москве в конце восьмидесятых и писала диссертацию по истории русского языка, и мы дошли до одного музыкального магазина, где я уже был вчера, и поэтому я решил попрощаться, а когда мы еще гуляли и разговаривали, мне иногда становилось скучно и я смотрел по сторонам и заприметил одного, судя по лицу, американского туриста в бейсболке и серой толстовке, повязанной вокруг талии, с широкой спиной и большими руками, и вот когда я распрощался и пошел домой через Нидердорф, я снова увидел этого американца, и пошел за ним, потому что он мне нравился и домой я не очень торопился, я останавливался, когда он останавливался, а если он рассматривал какую-нибудь витрину, то я в витрине напротив смотрел, как он рассматривает витрину. Потом мне надоело за ним ходить — какой смысл? — и я свернул в одну из улочек, прошел ее насквозь, и снова наткнулся на этого американца, он шел мне навстречу по Хиршенграбен, улыбался, я сгорбился и опустил глаза, он прошел мимо, сильно толкнув меня плечом.