3.
В маршрутку, на переднее сиденье залезал парень. Нечаянно стукнулся лбом о зеркало в салоне. Водитель ласково гладит его по стриженому затылку: осторожно, сынок.
4.
Вечером обратил внимание, что по ул. Катукова на той стороне, где нечетные номера домов, стоят белые с нежносалатовым дома, а там, где четные — дома белые с голубым. Смотрел на розовое небо с грязно-голубыми облаками и на клумбу с розовой, как небо, геранью, ждал автобуса. Не дождался. Поймал машину.
5.
Таинственно исчезли «Письма об эстетическом воспитании человечества».
13 июля
Когда шел по парку вечером, в меня врезались большие жуки.
Ехал в автобусе домой. У автобуса, кажется, отваливалось правое заднее колесо, и вся задняя площадка страшно тряслась, и я трясся от ужаса каждый раз, когда автобус начинал карабкаться на какой-нибудь мост. Я сидел и думал: я ведь боюсь смерти. (Мое воображение рисовало жуткие картины: в памяти всплывало, как недавно видел на кольцевой страшные следы автокатастрофы, битое стекло и куски металла, по которым нельзя было определить ни модель смятой машины, ни даже ее размер.) Я думал: я ведь еще не готов умирать, как же я буду вылезать, если автобус перевернется, а водитель не откроет двери, ведь у меня ведь только зонт, зонтом стекло не разбить. Думал: как же можно погибнуть в автокатастрофе, у меня ведь еще нет мужа-бодибилдера и любимой болонки? И судорожно сжимал ручку зонта.
Застрял в своем развитии, на полпути от убогого стеснительного пидора-недоёбыша к academical queer. Хотя бы научиться заглядывать симпатичным мужчинам на улице в глаза.
В последние недели: усиливается невротическое нежелание разговаривать. Нет, но в самом деле, что я могу сказать?
[Поступаю как все]
Мне неприятно, когда люди (неудобно для меня) поступают со мной (обманывают, опаздывают, исчезают и т. п.), но я все время ловлю себя на мысли, что когда я оказываюсь на их месте, я поступаю абсолютно точно так же. (Называется ли это человеческой природой? Делает ли это меня таким же, как все? И что значит быть как все?)
Думал о телах; заметил: многие тела, включая мое собственное, вызывают у меня отвращение. Быть с ними мучительно. Но любимые тела (geliebte Körper), тела, к которым привязан (der Körper, der fesselt) остаются любимыми, несмотря на все происходящие с ними метаморфозы.
Студент рассказывал историю (проходили глагол durfen) из своего отрочества — он рассказывал ее всем и вслух, поэтому, думаю, я тоже могу ее рассказать. Он рос в деревне, кормил кур и свиней, и у него был строгий отец, который запрещал ему ночевать не дома. Когда студенту было 14 лет, он однажды переночевал у друга, и когда вернулся домой, отец выпорол его ремнем и сказал, что не разрешает ему ночевать не дома до тех пор, пока ему не исполнится 16 лет. Студенту исполнилось 16 лет, он получил паспорт и однажды переночевал не дома, а у друга. Вернулся утром домой. Отец выпорол его ремнем и сказал, что разрешит ему ночевать не дома только тогда, когда тот отслужит в армии. Студент отслужил в армии, пришел из армии домой — однажды снова переночевал у своего друга. Недовольный отец сказал ему наутро: пока ты живешь со своими родителями и кормишь кур и свиней, ты не должен ночевать не дома. И тогда студент собрал свои вещи и уехал из деревни в Москву.
14 июля
Мне стали нравиться седые мужчины. Думаю, оттого, что с блондинами решительно ничего не выходит.
У меня из окна на кухне по ночам замечательный вид. На горизонте видны дрожащие огни дальних строгинских домов. И окна бизнес-центра Крылатское — в них отражается бульвар и проносящиеся по нему машины, которых я не вижу, — блестят, словно золотая фольга. И пряный воздух.
Стою у полупустого старого холодильника и вспоминаю, как несколько лет назад читал в журнале «Шпигель» статью про ужасы одиночества. Про пустые квартиры и про то, как страдают среднестатистические одинокие немки и немцы от своего одиночества. Я думаю, что леденящие душу истории про ужасы одиночества (пустые квартиры, непрекращающаяся депрессия, жалкая одинокая старость и т. п.) должны вызывать страх и запугивать лишь в странах развитого капитализма. Все дело в том, что одинокий человек — плохой потребитель. Если же говорить об ужасах — то ужасы, как известно, повсюду. Нужно только однажды заметить — и вся жизнь превратится в нескончаемое созерцание ужасного.
В вечернем автобусе, который теперь заменяет мне ночное метро, ехал долгое время один, а потом на одной остановке зашел коренастый коротко подстриженный парень в смешных клетчатых шортах и дурацкой гавайской рубашке — и сел передо мной. Я рассматривал его затылок. И думал, что одет он неважно, но тело у него хорошее, руки большие. А потом он повернул голову и пристально смотрел на меня, а потом отвернулся и достал из кармана перочинный ножик и стал крутить его в руках, доставать и складывать разные лезвия, а я, конечно, думал про Фрейда.