Женя Ильин представил на обсуждение два рассказа. Женя дружит с Игорем Кавериным, сидит с ним за одной партой. В пятницу я мельком просмотрел текст и встретил в нем, как и у Игоря, иностранные слова, какие-то неожиданные, фантастические сюжеты. А тут и сам Женя во дворе института мне сказал: «Сергей Николаевич, вы, наверное, меня будете ругать…» Я подумал, что и здесь, у моего любимца Жени, тоже прорезался этот западный стиль, это стремление русской литературы быть похожей на иностранную. Поветрие это у нас разворачивается, захватывает наших студентов. Неужели и Женя попал под него? Но когда начал читать первый рассказ – фантастика про культуру инков, про наших исследователей, про нашу русскую мнительность, – я увидел, что это умно, ёмко, с блестящей эрудицией. А что касается второго его опуса – описания студенческих каникул, где он оперирует, в том числе и временем, дело происходит на даче, одни и те же герои, видящие, как сама юность и интересы юности постепенно увядают, – это вообще здорово, мягко, просто, как у классика. И такое возникло замечательное настроение!
К сожалению, читал всё без очков, а в портфеле лежало продолжение романа Мальгина, которое он переслал мне в пятницу. Он мне долго рассказывал, что роман документальный. Действительно, есть очень похожая на документальную завязка – советник президента, написавший когда-то повесть о Чечне… Главный герой романа – не сам советник, а его жена. Это роман-памфлет, литература о времени, о коррупции, об интеллигенции. Здорово написано. Этим всем я и занимался до глубокой ночи и в воскресенье, уже приехав в Москву.
Потом созвонился с Мальгиным и сказал, что прямые упоминания писателей и администраторов в тексте надо убрать или взять под псевдонимы. Все равно будут говорить, что это Приставкин. Однако все в свое время тоже говорили, что я в «Имитаторе» вывел Глазунова, а я не писал Глазунова. Кого ты писал, это уже никого не интересует или через десяток лет не будет интересовать, но получился новый литературный тип, и теперь надо избавиться от всего, что мешает этому типу спокойно жить. Издательства, думаю, проявят трусость, «Вагриус» уже колеблется, но может и произойти и другое: роман просто уйдет в самиздат.
По мобильной связи получил эсэмэску: «С днем рождения, С.Н. Читаю Ваши восхитительные дневники! А.Мамай». Звонила из Белгорода В.К.Харченко, говорила, что когда начала читать дневники, то сначала ей показалось, что я потерял то, что меня отличает от многих писателей, – плотность текста. Оказалось, что в этом тексте есть нечто другое, снова поразившее Веру Константиновну, – особая смысловая гармония. Она готова написать еще одну обо мне, новую книгу. Звонил Витя Симакин из Новгорода, поздравлял, он опять поставил «Вассу».
20 декабря, понедельник. Отгремел день рождения, всё прошло замечательно, за выпивку я уже заплатил 5 тыс. рублей, осталось только рассчитаться с Альбертом за еду. Но рука дающего никогда не оскудевает: пять с половиною тысяч присудил мне комитет по культуре как премию. Это урок и мне и всем – никогда не отказываться от работы, я так и делал: всё читал, писал рецензии, выступал на экспертных советах. И вот откуда-то выплывают деньги, и слава Богу, их надо тратить. Я понимаю, что мой день рождения – повод поговорить и пообщаться друг с другом, но есть люди, для которых это один из главных годовых праздников, они попадают в ту атмосферу, которую видят лишь по телевизору. Меня огорчает то, что я получаю так много подарков – много книг, много винно-водочного арсенала (который будет передарен) и проч. Я даже сделал списочек подарков, который, как всегда, кажется неполным. Самое главное – Энциклопедический словарь на 20 тыс. статей – подарок от Льва Ив. и Людмилы Михайловны, индивидуальный. Теперь, когда В.С. вошла в Энциклопедический словарь кино, стал энциклопедистом и я.
Есть подарки, за которые я обязательно отдарюсь. В том числе подарок от матери моей студентки Насти Тегуновой. Она написала такое потрясающее послание, что я не могу его не процитировать:
«Нашим детям, которые пришли в этот мир с необыкновенным видением жизни, возможностью выразить его и абсолютной незащищенностью, как расплатой за утонченное восприятие – фантастически повезло. В самом начале своего пути они нашли в Вас понимание и поддержку. Для моего ребенка Вы являетесь духовным отцом. Столько понимания, сочувствия, внимания, любви и приятия она не смогла получить от родных ей людей. Не будь Вас, Настя погибла бы. Надеюсь на Ваше великодушное снисхождение к такому выражению благодарности от материнского сердца».
Я цитирую для того, чтобы доказать себе, что не так уж зря я живу, вожусь, но, с другой стороны, вожусь не потому, что надо возиться со студентами, каждый раз приходить на семинар с волнением, а потому, что я по-другому не умею. Люди пишут бульварные романы не потому, что хотят их писать, а потому, что не могут писать по-другому. И серьезная литература возникает не потому, что авторы хотят писать «на века», а потому что не умеют писать литературу бульварную.
21 декабря, вторник. Ночью и вечерами читал, днем вместе с Романом Мурашковским ездил в общежитие, возможен вариант застройки общежития и еще одного нашего учебного корпуса.
22 декабря, среда. Утром, ни свет ни заря, разбудил звонок от Виктора Кожемяки. Просит написать новогоднюю статью в «Правду»: дескать, только ты можешь с этим справиться, напишешь так легко и язвительно… Я разозлился, так как накануне поздно лег, читал, но тем не менее весь день был занят этой идеей. Я, конечно, был бы рад написать об итогах года, хотя они и безрадостны. Однако в иронической форме стоило бы коснуться. Например: дали по 7 лет ребятам-нацболам, которые захватывали какой-то кусок здания министерства здравоохранения. Этим они старались привлечь внимание общественности к отмене льгот, ранее вполне реальных, но замененных на некое денежное довольствие для пенсионеров, которые еще не знают, чем это для них обернется. (Может быть, это будет выгодно лишь для В.С., которая все лекарства скупает в поликлинике за деньги, хотя и инвалид первой группы, но как она теперь летом будет ездить на дачу?) Я уж не говорю о других пенсионерах, для которых пропадает большое количество возможностей. Можно было бы написать и о самом лицемерном заявлении, какие мы слышали в последнее время, – о заявлении нашего правительства относительно повышения зарплаты к июню 2006 года. А во что к этому времени превратятся наши деньги? А во сколько раз вырастет квартплата, цены в магазинах и на рынке?
Сейчас в институте мы собираем какие-то остатки, подводим итоги финансового года. Решили выдать по премии в размере месячного оклада. Ну, мне, может, выдадут и не один оклад, потому что, по уставу, я могу пользоваться премиями только два раза в год. Остальные же получают премии чаще. Но даже и у меня, у которого, по государственной шкале, самый высокий оклад в институте, – он составляет всего 2800 рублей! – это лишь 90 долларов. Можно было бы коснуться в статье и тех футбольных команд, яхт, имений, которые приобретаются олигархами. Можно было бы и упомянуть о нововведении – эдаком совете старейшин, который создается (это как бы третья палата парламента) из людей «самых заслуженных в стране». Отчетливо сознаю, сколько там будет людей с сомнительными заслугами. Можно было бы написать и о той удивительной ругани, которая произошла на заседании правительства только что, с одной стороны, по поводу указания Путина увеличить в два раза ВВП и с другой – заявления Грефа, что к данному господином Путиным сроку ВВП вдвое увеличить невозможно. Но разве есть невозможное для большевиков? Все это довольно грустная тематика, но пока не могу найти никакого хода к этим соображениям, только размышляю и думаю, а пока веду разные переговоры, пишу письма, считаю. Дневник становится некоей формой, за которой я скрываю свое безделье как художника. Но на большие замыслы нет времени.
Уже довольно давно Владимир Алексеевич Андреев просит меня посмотреть спектакль по пьесе Зорина «Невидимка». Вот, наконец-то, я и выбрался. Думал, что это под гнетом обстоятельств, дружеских обещаний, а нарвался на сильнейшее театральное впечатление. Что Андреев актер первостатейный, огромного внутреннего темперамента и поразительной сосредоточенности на сцене – я знал, но вот и в пьесе Леонида Зорина всё оказалось невероятно интересно. Внешне это просто, даже банально, приём, уже бывший в употреблении: старый то ли писатель, то ли историк и молодая деваха не знают друг друга, но переговариваются по телефону. Женятся, естественно. Но в литературе все в конечном счете решает не форма. Зорину 80 лет, и как он смог написать такую современную пьесу, где оказался и современником старого писателя, и современником молодой победительной провинциалки? А главное – жизнь не безнадежна, всё еще можно поправить. И не столь уж прагматична молодежь. Я отчетливо сознаю, что Зорин, при его опыте и при наличии в каждом доме телевизора, мог создать такой молодежный сленг, но обошелся обычным русским языком, что я считаю довольно крупным завоеванием.