16 июля, пятница. Приехал опять на работу раньше всех, но отдельные тени наших абитуриентов уже мелькали по двору. Обычная суета, с аудиториями, с опоздавшими. Без двадцати десять собрались в приемной комиссии все преподаватели, и я провел совещание. Не было только Вишневской и уехал в отпуск Гусев, но за него читает очень дотошный Антонов. Я зачитал все темы для всех семинаров, и, как всегда, начал что-то бунчать А.Е.Рекемчук. Я думаю, его наэлектризовало появление Сидорова, тему не продолжаю. Он сказал, что этюды к его семинару очень политизированны, а они разошлись, в том числе и по другим семинарам, мало тем, которые он придумал. Это обычные амбиции пожилых людей. Но я к этому уже был готов. В порядке эксперимента решил дать возможность преподавателям дописать каждому список одной темой, предложенной экспромтом. Я-то знаю, чем это закончится. Посмотрим, кто что предложит. Предупредил всех о том, что мы отменили ряд экзаменов, и теперь выбор уже не на судьбе и удаче на экзаменах, а в первую очередь на них, на преподавателях. Попросил быть очень внимательными к оценкам и особенно к пятеркам, которые раньше раздавались весьма свободно. Подправить в этом случае, при всех равных, судьбу абитуриента, в котором мастер заинтересован, будет трудно. Конкурс большой, давайте будем по отношению к абитуриенту порядочными и честными.
Часа в три и до шести принялся читать этюды наконец-то и я. Этого можно было бы и не делать, но здесь две причины: во-первых, все-таки я боюсь какой-нибудь липы или блатняны, которую смогу увидеть, а во-вторых, это своеобразная подготовка к собеседованию. Я дорожу репутацией учебного заведения, в которое можно попасть без блата. А вот тут появляется возможность узнать главное — характер письма современного молодняка, стиль, за которым, как правило, следует и ум. В этюдах, особенно когда это просто грамотная девочка, всегда идут и привычки семьи, мировоззрение и прочее. Сначала решил прочесть этюды медалисток, потому что если они пишут этюд на отлично, то освобождаются и от всех других экзаменов. Здесь более или менее все было в порядке. Единственной своей медалистке Е.Ю. поставил пятерку, но эта девочка — инвалид детства и, пожалуй, на все остальное надо закрыть глаза, пусть учится. Что касается других своих абитуриентов, то Е.Ю. оценки завысил — у него их только восемь, а хочется набрать семинар побольше, это я понимаю. Здесь в сложном положении оказываюсь я, но я-то что-нибудь придумаю.
Из интервью для российского журнала «КТО ЕСТЬ КТО»
1. Биография, родители, родовые традиции
Посмотрите на меня, когда я читаю лекцию, посмотрите, как я вожу машину, как выхожу из нее у подъезда Литературного института, как я ношу пиджак, — покойные мои бабушка и дедушка, покойные мои папа и мама, ваш ли это внук и сын? Парадокс заключается в том, что лет с двадцати, когда я начал работать сначала в газете «Московский комсомолец», потом на радио, потом в «Комсомольской правде» и снова на радио, все считали, что я из старой профессорской семьи с огромной московской квартирой, собранной поколениями большой библиотекой, а на самом деле я — первый из нашей семьи с законченным высшим образованием. Что поделаешь? Мать писала в сталинское время в анкетах «из крестьян», она окончила во Владивостоке два курса биолого-почвенного факультета; отец учился на юридическом факультете в Москве, но так и не окончил, и когда его в 43-м году арестовали, он работал заместителем военного прокурора и начальником судебно-гражданского отдела, хотя высшего образования не имел. Мать окончила юридическую школу, а после ареста отца зарабатывала рабочую карточку (был такой феномен в той нашей военной жизни) тем, что как надомница вязала кофты. В то время нас уплотнили в квартире на Померанцевом переулке, где мы жили (напротив финского посольства), и мы с матерью и братом помещались в проходной комнате, за занавеской. Тут я пошел в первый класс. Мы все время ждали, что нас выселят как семью репрессированного. Но мать моя была очень красивой женщиной, и, видимо, многочисленные прокурорские работники с Лубянки, где сидел отец, испытывали на себе влияние её обаяния и ума.
В конечном итоге нас поселили, освободили прокурорскую квартиру, в комнате 18 метров, в старом особняке, где за некапитальной стеной была уборная, а во всей квартире проживало около ста человек. Из окон этой комнаты — окна были полукруглые, так как она была выделена из вестибюля — был виден Дом звукозаписи на улице Качалова (ныне снова переименованной в Малую Никитскую), горевшие окна его аппаратных и студий. Никогда не предполагал я, что я когда-нибудь войду в это святилище тогдашней культуры и милиционер при входе отдаст мне честь. Но до этого я служил в армии, окончил школу, потом университет. Кстати, со школой связан один из ключевых моментов моей биографии. Мать моего товарища и соученика по школе N50 Марика Раца, работавшая экскурсоводом в Третьяковской галерее, повела нас туда, когда мы учились во втором или третьем классе. Это событие оказало на меня такое серьезное воздействие, что назвать его можно не просто любовью к изобразительному искусству, а любовью к культуре, общностью со всем, что я видел, и это я пронес через всю свою жизнь. Может быть, отсюда начиналось многое, что потом стало моей романистикой. У писателя вообще жизнь очень тесно связана с его биографией, не зря Достоевский говорил, что для написания романа достаточно пары-тройки сильных детских воспоминаний.