Но я увлекся и стал пропускать куски в своей биографии. Итак, я окончил школу экстерном, и так как иностранный язык я изучал самостоятельно, на экзамене по английскому с меня взяли слово, что я не пойду в гуманитарный вуз. Но я слово нарушил и поступил на филологический факультет в Московский государственный университет. Тем не менее я на уровне бывшей школьной программы язык все-таки выучил и, хотя прошло почти 50 лет, до сих пор его учу, занимаясь почти каждый день по 10–15 минут. Но должен сказать, что дело это движется у меня плохо. Есть такой апокрифический момент: люди, чьи души всегда при переселении жили в своей родной стране, чужой язык так и не могут освоить.
После второго курса университета я служил в армии, а до этого год работал в военном театре. Актера из меня не получилось, так как слишком много я умничал, а, видимо, мог и получиться, ведь в характере у любого писателя есть способность к перевоплощению и даже некая актерская истерия.
Журналистом я стал довольно случайно, в университете я дружил с девочкой, учившейся на самом элитарном факультете — журналистики, Майей Горецкой. Как-то мы шли по не обезображенной еще Манежной площади вдоль Александровского сада, и я услышал пение соловья, давно уже не слышимое здесь. «Напиши об этом информацию», — сказала Майя. Ну, с этого всё и пошло.
Предел мечтаний всех нас, молодых журналистов тогдашнего «Московского комсомольца», живших в знаменитом питомнике матерого журналиста Бориса Иоффе, была цельная полоса. Мы писали репортажи и очерки на 20–30 строк, корреспонденции на десять строк, но я, еще не окончив университет, все-таки написал «цельную полосу», которая называлась: «Весь мир меня касается». Это было немного выспренно, но по сути дела — моё.
Я был очень преуспевающим журналистом, и, когда стал организовываться звуковой журнал «Кругозор», меня пригласили туда работать. Это был элитарный журнал, с пластинками. Кстати, какая россыпь известных людей там работала: Юрий Визбор, Галина Шергова, Людмила Петрушевская и, наверное, из всех нас самым способным был там Игорь Саркисян, выдумщик и поэт, теперь уже покойный (как и Визбор). Все без исключения работающие тогда в «Кругозоре» мечтали стать писателями. Я твердо знал, с детства, что стану писателем, не знаю, откуда это взялось. Но тогда я писал стихи, и в университете появилась первая моя поэтическая публикация, в университетском сборнике, где я стартовал вместе с Куняевым, Костровым, Дмитрием Сухаревым и другими, ставшими и не ставшими потом поэтами. Павел Антокольский, руководивший литобъединением на Моховой, ткнул в меня своей палкой и сказал: «Из этого получится». Но я стал прозаиком.
Когда я работал в «Кругозоре», я нервничал: почему же проза, которую я ожидал, ко мне не шла? Но потом и проза пришла, пришла, как обычно бывает, от жизни, и я написал свою первую повесть «Живем только два раза», напечатанную самотеком в журнале «Волга». По поводу этой повести со мной беседовала знаменитая новомировская критик Анна Бергер. Но что-то я не сумел сделать по ее желанию, и повесть вышла в «Волге». Провинциальная «Волга» послала в Москву своего гонца — взглянуть на автора, фамилии которого еще не было в справочнике Союза писателей, а повесть была, по их мнению, написана абсолютно профессионально. Так не украл ли неизвестный молодой автор ее у какого-нибудь маститого литератора?
Дальше все становится скучно и известно. В какой-то момент я понял, что моя служба на радио, в том самом доме, который я видел из окон своей бывшей комнаты (тогда я был главным редактором Литературного вещания), начинает мне мешать. И я ушел с «генеральской» должности на свободные хлеба. Написал ли я, что в газете «Московский комсомолец», на почве жесточайшей журналистской конкуренции, я познакомился со своей будущей женой, впоследствии знаменитым кинокритиком, замечательным человеком — Валентиной Сергеевной Ивановой? И если бы меня теперь спросили: повторил ли бы я свою жизнь с теми трудностями, которые были, — я ответил бы: повторил, и обязательно хотел бы встретиться с молодой журналисткой в «Московском комсомольце».