Ребята приехали около двух, и мы сразу же пошли на городской пляж. Взяли педальный водный велосипед и за 10 евро счастливо час ездили по заливу. Потом всё покатилось как бы по-проторенному: сначала уже знакомая таверна «Дом Стеллы», а потом магазины и галереи: в любой есть какая-нибудь своя фишка, интересно. Куда бы ни зашел, везде смотрят приветливо: сегодня не купишь, присмотришь, купишь завтра. Это не наши московские девушки, которые на покупателя смотрят априори раздраженно — он мешает ее безделью, ее телефонным разговорам, он мешает ей полировать ногти. Купил по 1. 90 евро десять платков с каким-то необыкновенным рисункомдля подарков нашим институтским женщинам. Хотел купить что-нибудь для себя: зеркало в красивой раме или фаянсовую керосиновую лампу для дачи — не решился, заела жаба.
За обедом — горжусь собою — не стал выдрючиваться, жадничать, а прислушался к себе: греческий салат и рыбный суп. Из-за этих чертовых денег, из-за ощущения «заплачено» крепко переедаю: утром, чтобы меньше есть за обедом, за который мы платим отдельно, а вечером возле груды десерта: «Ну, где я такое еще поем».
После, в номере, дочитывал Буйду, делал это в обратном порядке, от рассказа, где я сравниваю Буйду с Маркесом. Нет, это далеко не Маркес, но и не хуже. Писатель мощный, глубокий, с удивительной духовной силой и проникновением в духовную суть русского человека. Невольно сравнивал рассказ про священника, едущего хоронить свою жену к себе на родину и везущего ее гроб на мотоцикле, с финалом последней распутинской вещи. У Буйды эта часть жизни, самостийность русского характера сильнее. После смерти В. П. Астафьева мне казалось, что ничего подобного по силе не появится. А вот появился — Юрий Буйда. Он отодвигает в сторону и Маканина, и Проханова, и других претендующих. Мне хотелось бы позавидовать, но я с ним расхожусь. Особенность этой прозы в том, что она, согласно моим убеждениям о современной прозе, как бы почти документальна. А может быть, когда проза на пределе художественной исчерпанности, тогда она и становится документом?
17 октября, воскресенье. Перегрелся вчера на солнце, рано лег, ночью болел живот. Проснулся в третьем часу, сидел на балконе, видел звезды над Критом, греческого, наверное, происхождения. Или интернациональные.
Потом до 5-ти читал «Хутор» Марины Палей. Пишет, конечно, здорово, умная холодная тетка. Окончила Литинститут в 1991 году, сейчас живет в Нидерландах, по первому образованию врач. Сейчас бы ей бесплатно получить второе образование не удалось. Вот я и познакомился с этой ученицей Е. Ю. Сидорова, имеющей аристократическую, царскую фамилию. До этого руки как-то не доходили, сунешь нос — не твое. Повесть о лете, проведенном молодым тогда автором на хуторе в Эстонии. Скорее о цивилизованной ненависти к русским. Написано без особого сочувствия к эстонцам, но с ненавистью к русскому быдлу, ко всему русскому, которое прикрыто советским. В повести есть и грустная разгадка этого чувства: автор гордится своей иной национальностью, уже какой — не пишу, ясно какой. Даже толчок, «очко» в Эстонии изливает восторг (стр. 24). Писатель-соглядатай, вот только так и описывает нашу жизнь. А вот оконченный Литинститут — не в счет, театры, библиотеки, аспирантуры, наше умное детское чтение, наши кружки в пионерских домах, наша самодеятельность — это в счет. Мы держали первое место по пьянке и поножовщине — они по наркотикам. Цивилизация. Нет никакой благодарности к стране, которую они выбрали и которая их приютила, нет благодарности к языку, гениальному, свободному и всеобъемлющему, который стал их языком, но который создавал этот народ и эта страна. 05. 15 утра.
18 октября, понедельник. После вчерашнего перелета — уже, будто ничего и не бывало — ни отпуска, ни дворца Кносса, ни орлиной Санторины, — принялся за обычное свое институтское рутинное дело. У Буйды хорошо было написано о том, как лошадь влегла в хомут, будто сама на себя его надела, и пошла, потащила телегу вперед. Мельница закрутилась.
Если продолжить «о вчера», то перелет был довольно легким. Наш огромный «Ил», в котором сидеть, правда, было удобнее, чем в «Боинге», довольно быстро и качественно долетел. Кормили, правда, хуже, чем раньше кормили на советских авиалиниях, и при этом еще показали какой-то отвратительный, донельзя банальный американский фильм. Это вкус пассажиров или вкус сытой самолетной администрации?
Хорошо, что я часа два, пока летели, дописывал свой роман. Я твердо знал, что другого свободного времени в Москве у меня не будет, не будет ни сосредоточенности, ни внимания, ни душевного подъема. А как пишут другие писатели?