Одну свою заготовку я тем не менее забыл. Хотел еще процитировать пару абзацев из литературного путеводителя, написанного С.И. Чуприниным, абзацы довольно объективные, но, как всегда у Чупринина, с оттенком доноса. Это неизбывная советская черта у нашего либерала. Власть не должна забывать о его литературных противниках или о его литературных завистях, а вдруг пристрелят! Попутно просмотрел всю книжку. Конечно, он сукин сын, и завистливый вдобавок: Наташу Иванову вписал в действующую литературу, меня из нее исключил. Ну ладно, посмотрим.
Вручили премию за публицистику одному из бывших руководителей «Альфы» — Зайцеву. Его фраза: «Ни писателя, ни поэта из меня не получится. Но я считаю себя гражданином России и буду продолжать им себя считать».
Завершал вечер министр культуры. Я к нему отношусь с особым пристрастием и вниманием. У нас, кажется, возникает контакт. Вообще, я всё больше и больше задумываюсь над фигурами тех или иных руководителей. Почему возникает контакт? Потому что одни и те же приоритеты: вступил он в должность и вскоре оказался на юбилее Дорониной, наверное, она ему интересна. М.Е. Швыдкой тоже считает ее большой актрисой, однако она ему, судя по всему, менее интересна, его больше интересует театральная тусовка, которая собирается в ВТО у Маргариты Эскиной, там он среди своих. Я свой среди других людей, и не говорите мне, что все люди одинаково нам интересны.
Я встретился с Соколовым еще раз на разъезде, в вестибюле, и он сказал, что нас знакомили еще тогда, когда вышел мой «Имитатор». Я, видимо, очень старый человек — уже рассказывают обо мне, а не я о ком-то. Во время своей речи, в зале, А.С. сказал: «В зале происходит то, для чего он создан, т. е., видимо, для того, чтобы говорить о литературе. Сегодня так глубоко и широко были представлены многие жанры литературы. Когда художник говорит о художнике — это уже много».
Видимо, приходит некий час «Х», когда востребуется русский дух.
У телевидения удивительная страсть к Сталину, как раньше у желтой прессы была страсть к жизни знати и царей. Вчера утром была передача о кино, показывали бесконечные эпизоды со Сталиным, с работниками НКВД — это фильм «Дети Арбата». Меня всегда удивляет, что все сцены написаны только с одной позиции — с позиции жертв: Зиновьева, Каменева, с позиции интеллигентов. И никто не рассматривает точку зрения Сталина. Когда я попытался изложить свою мысль В.С., она сказала: и это говоришь ты, сын репрессированных родителей! Но тем не менее логика такова: совсем недавно произошла смена режима. Страна живет довольно средне. Огромное количество людей хотят реставрации. Тонкошеии вожди, видя близость власти и те «демократические» пути сговоров и выборов (на примере наших дней), при помощи которых ее можно достать, естественно, как могут, интригуют против Сталина. Он отвечает. Но как хотелось бы услышать и его монолог!
7 декабря, вторник. На вторничном семинаре обсуждали Мишу Прокопьева, моего студента из Иркутска. В принципе, большое счастье, что иркутяне, с их обостренным почвенничеством и пониманием литературы не как некоей филологической игры, а как жестокого понимания жизни, сидят, работают и обсуждают у меня на семинаре. Моя московская интеллигенция как бы начинает понимать, что не всё так просто, что писательская жизнь — это не отблеск телеэкрана, не вторичность кинокартинок, не знакомая игра слов — за всем этим стоит что-то серьезное и грозное.
Правда, я с горечью обнаружил, что Миша Прокопьев уже год как не живет в Иркутске, а живет у нас в Москве, в общежитии, работает у нас плотником, работает хорошо. Свою повесть — за исключением очень скверного названия: «Колыбельная для души» — написал на серьезной и трагедийной ноте. Это повесть о Чечне. Все повести о Чечне похожи друг на друга, а кто-то из студентов заметил, что они отличаются лишь приемами пыток, и отчасти это справедливо. Эти грозные сцены есть и у Миши, они написаны лаконично, но с поразительной проникновенной силой. Мне запомнилась такая сцена: командир отряда, некий Искандер (потом оказывается, что это вполне интеллигентный человек, окончивший в Киеве художественный институт, скульптор), сейчас представляет собой то ли полевого командира, то ли некоего господина горного ханства; он захватывает пленных, и здесь проявляется некая немецкая технология — пленного надо использовать поскорее, пока у него еще есть силы. И присутствует немецкая точность: первого числа всех больных и немощных выкладывают на дорогу, и командир давит их своим джипом. Есть еще одна, столь же кровавая сцена: молодого парня, солдата, подвесили на крюке и содрали с него чулком всю кожу. Когда приходят наши, то парню убирают кожу с лица, он еще жив. Как тебя звать? — Серёжа. — Какой твой адрес? — Сказал адрес. И единственное, чем ему можно было помочь — вынуть револьвер и застрелить. Большое впечатление оставляет сцена, в которой мать этого самого Искандера, светлая такая старушка, приезжает выбирать пленных для работы в хозяйстве. Казалось бы, благообразная и тихая, она тем не менее заставляет пленных раздеваться до пояса, чтобы взять качественного работника. Но это даже не суть повести, суть заключается в описании того, как трое живут в плену и ждут выкупа; один из них священник, другой офицер, который уже раз умолял, облизывая ботинки своих хозяев, чтобы его оставили в живых, и он знает, что будет это делать еще, в момент казни… Вообще, повесть о душе, о том, как христианство помогает вынести бремя тела. Очень точный замах. Естественно, что в повести много непрописанного, и ребята и я указали на это, есть некая школьность приёма — через дневник; есть неточность в описании поведения священника… Но высок сам пафос. Когда Миша доделает работу, я покажу ее в «Литературной России», кстати, «Литературная Россия» — единственный орган, способный напечатать подобное произведение, где пафос жизни сильнее, чем пафос литературы.