Глубокоуважаемый Иосиф Давидович!
Не являясь человеком, пишущим отклики на телевизионные передачи, я, тем не менее, хотел бы искренне и горячо поблагодарить Вас за память о действительно великих наших русских поэтах — Евгении Ароновиче Долматовском и Льве Ивановиче Ошанине, которые были профессорами нашего Литературного института, и воспоминания об их творчестве, об их педагогическом даре и человеческом бескорыстии — живут до сих пор.
После смерти Е. А. Долматовского одна из аудиторий института была названа его именем. К сожалению, мемориальной доски в Москве, посвященной этому поэту, до сих пор нет.
Еще раз спасибо!
В передаче «Школа злословия», прошедшей 17-го февраля, меня привлекла Ваша жесткая позиция относительно нашего с Вами прошлого. Сейчас на подобное мужество — просто на историческую порядочность — решаются не многие.
Когда Вы, уважаемый Иосиф Давидович, еще работали в тесном сотрудничестве с мэром и московскими организациями по культуре, я хотел пригласить Вас в наш институт, расположенный в самом центре города, но как-то все не складывалось. И пользуюсь случаем сказать, что был бы рад, если бы Вы встретились с нашими студентами, поговорили с ними. Ребята они, конечно, все хорошие, но некоторое просветление мозгов для них необходимо, тем более что Вы так хорошо и убедительно это делаете.
С уважением и признательностью,
ректор Литературного института
им. А. М. Горького
профессор С. Н. Есин
18 февраля, среда. В связи с поездкой в Гатчину жизнь усложняется каждый день. На прошлой неделе у меня было два семинара, на этой будет еще семинар — завтра. Сегодня день прошел так: утром учебные и административные дела, в два часа началось собрание Московского отделения. Все-таки Гусев умница, он сделал замечательный доклад, хорошо зная публику, спланировал стратегические темы. В большом зале ЦДЛ народу собралось не очень много, кворум еле натягивали. У меня сложилось ощущение, что народ многое понял, и уже не было тех оголтелых и себялюбивых выкриков, что слышал я раньше. Как ни странно, когда начались прения, меня выкрикнули первым, совершенно не предупредив заранее, поэтому у меня была возможность, чтобы собраться, всего 10 секунд, пока я шел к трибуне. Но, кажется, все прошло благополучно. Я говорил о трагедии писательской судьбы, об авторском праве, вспоминал то знаменитое драматическое собрание, когда Гусев приехал откуда-то с юга и карабкался на сцену с большим портфелем, наконец, когда вскарабкался, тихо и обстоятельно заговорил — и повернул всё собрание.
В три часа началась сессия по защите дипломных работ в институте. Я вернулся туда, бросив собрание, когда защитились уже двое или трое, студенты из семинара Апенченко и Киреева. Ничего особенно выдающегося нет, но совершенно замечательны рассказы о природе Вяч. Казачкова, это здоровый, несколько одутловатый малый, совсем не похожий на интеллектуала, он до сих пор живет в деревне и ездит оттуда в институт. Эти короткие рассказы прелестны, что-то между Пришвиным и Дм. Зуевым. Несмотря на мою скупость в этом отношении, мы дали с отличием еще двоим: молодой девушке — прозаику Виталине Смирновой за повесть и студенту из семинара Апенченко Алексею Кожункову. Мне понравилось, что парень много думает, берется за то, что в его возрасте не берут: за Пушкина, христианство, морально-эстетические темы. Это напомнило мне меня в юности, тоже не слабый был человек.
В 6 часов возвращался на машине с Турковым, его довезли до самого дома. Я всегда боюсь, когда в спешке и в такую скользкость он выходит из машины и идет куда-то в магазин что-то купить. Если с ним что-либо случится — не дай Бог, — не вижу фигуры, чтобы заменить его.
Очень четко оппонировали на защите Евдокимов и Леонов, старая гвардия все-таки имеет безошибочный вкус. В машине от Туркова я узнал, что оперировали Г. Я. Бакланова и удалили ему одну почку. И сразу вместо раздражения (его, правда, не стало уже давно) появились жалость и сострадание. Хорошо бы он выбрался. Бакланов — мужик еще крепкий, выкарабкается. В «Литературке» еще одна статья, написанная по поводу словаря Чупринина. Обвинения в халтуре и в крайней тенденциозности. Чего он выслуживается, кому это все надо? Коварная тонкость этой статьи заключается в том, что она подписана псевдонимом Литератор, тем самым, под которым Сережа в советские времена выполнял поручения. Мы-то все об этом знаем! Вечером на машине ездил поднимать железо, это меня держит в тонусе.