Невский проспект хорош всегда!
24 февраля, вторник. Утром, уходя на работу, Саша закрыл меня, оставив один на один с едой, телевизором и моим компьютером. За день я выполнил все, что только хотел: привел в порядок Дневник, посмотрел телевизор, наслаждаясь огромным домашним кинотеатром. Может быть, не стоит копить деньги, а купить В. С., которая постоянно сидит дома с собакой и телевидением, что-то подобное? Самое главное — я, худо-бедно, дописал вторую главу в роман. Значит, голова у меня может начать думать по поводу следующей. Интересно, когда кажется, что дальше уже не знаешь, как вести сюжет, вдруг что-то срабатывает, и открываются новые перспективы. Но для этого надо что-то закончить в предыдущем, поставить точку, освободить мозги.
Днем позвонил по сотовому Ашот и быстро сказал, что Путин отправил все правительство в отставку. Я сразу же включил телевизор. Отставка эта, конечно, в известной степени пиаровская, но тут есть и знак необходимости. Путин сам объясняет это тем, что народ должен знать, с кем будущий президент, ну хорошо, признанный фаворит, идет на выборы. Все правительство остается на своих местах и продолжает работать, называясь уже исполняющими обязанности министров и вице-премьеров. Но вот председателем правительства назначен ленинградец Христенко. А вот теперь мы подходим к тому, почему заранее отстранен Касьянов. Дело, конечно, не в том. что иногда у него есть как бы свое мнение, отличное от путинского. Всем видно, что он не защищает олигархов и капитал по принципиальным соображениям и убеждению, а повязан, как лагерная шестерка, этим олигархическим капиталом. Вот этого народ не хочет простить ни ему, ни, если надо, и Путину. Это страсть и пиетет мальчика из бедной семьи к деньгам. Ах красавец, ах киногерой!
Вечером, в восемь часов, приехал за мной безотказный и многострадальный Дима, и мы поехали на стареньких «жигулях» в Гатчину. Тот же номер, та же гостиница, те же девочки, тот же Миша Трофимов. Я только обратил внимание на то, что куда-то исчезла его начинающаяся седина. Мы тихо сидели, болтали, ожидали, когда подъедут наши. Едут наши студенты, едет Леня Колпаков, Лева Аннинский, Саша Щуплов, надо проследить, чтобы всех устроили, ребята здесь впервые, а я по себе знаю, как они все будут тыркаться, долго устраиваться. Мы, конечно, знаем расписание, вот подъезжают, вот подъехали… И почти тут же, уже с вокзала, поступает известие: на перроне внезапно, выйдя из вагона, буквально в несколько секунд умер Мирон Черненко. Сколько этих внезапных смертей за последнее время! Несколько дней назад умер сын Валентина Васильевича Сорокина, сорокачетырехлетний подполковник. Вышел из своей машины — и так же в одночасье инфаркт.
Мы созвонились с Генриеттой Карповной, она попросила меня позвонить Рите Давыдовне, жене. Я позвонил, но, кажется, Рита уже была в курсе. Как ни странно, она была собранна и мужественна. От нее я узнал, что Мирону было 73 года. Может быть, здесь есть какая-то моя вина? Я вспомнил, что, когда мы формировали жюри, кто-то сказал: зачем, дескать, Черненко, он теперь уже не является председателем гильдии критиков? Я ответил: но ведь критиком он остается, именно поэтому. Я книжку его о еврейских фамилиях в кинематографе так и не прочел, а он, наверное, ожидал рецензии. Теперь у меня не будет никакого сна.
25 февраля, среда. О покойном Мироне больше писать не буду, но сегодня на пресс-конференции подниму зал. Вечером пришлось поселить у себя Сашу Волоховского, моим студентам дали комнату на пять человек, по прежним временам знаю, что начнут пьянствовать, дверь у них будет нараспашку, а у Саши аппаратура огромной ценности. Соединю его с Максимом Лаврентьевым, и пусть сразу же ставят материалы в интернет.
За завтракам сидел с Левой Аннинским и его женой Сашей. Слушать их одно удовольствие, длинная жизнь, много интересов, но я просто и не знаю, как мне обойтись с их рассказами. Может быть, ввести рубрику «Литературные истории»? Все это еще годится и в рубрику «Литература и жизнь», но содержание этих двух рубрик я воспринимаю иначе, чем «Литературная газета». Первая история — это родословная графа Алексея Николаевича Толстого. Здесь совершенно прав Булгаков и его герои: все, что связано с кровью, бывает очень запутанно. Молодая женщина выходит замуж за молодого человека, возможно, и графа, но уже будучи беременной от шведа гувернера. Потом папаша-граф оставляет в своих бумагах и письмах разные сведения о том, что это не совсем его сын. Очень хороши также семейные фотографии: огромный сын кукушки и мелкие птенцы родового гнезда. Но кто тогда такие две милые девушки Таня и Катя Толстые? Кроме того, конечно, что у них в роду есть один из самых известных людей в русской литературе — Лозинский.