25 сентября, понедельник. Объявил день здоровья, а в перерывах занимался дневником, чуть-чуть продвинул роман и смотрел телевизор. Хозяйства тоже никто не отменял. Прочел два рассказа Абрамовой, скорее перечел: «Ласточкино гнездо» и «Фарфоровый слон», и Семину Настю – небольшую повесть «Совпали». Абрамова пишет чисто, очень для своих 18 лет грамотно, правильно, без ошибок. Уже сейчас это сложившийся профессионал: в 70-е годы эти рассказы взял бы «Октябрь», сегодня читать их довольно скучно. Во время семинара буду девочку пытать на знание Трифонова, наверняка она его читала. Семина – стихийно талантлива – все знает и почти не сбилась. Я помню ее «повесть» еще по летнему чтению абитуриентов. Всего так и не распутал, но – здорово.
По ТВ показали новый, без кавычек, подвиг лимоновцев. Зсли бы я был моложе, я бы пересилил свою природную трусость и стал одним из них. На этот раз они захватили здание Минфина на Ильинке и протестовали против неоправданной преждевременной выплаты долгов Всемирному банку в ущерб возможному возмещению вкладов населения после дефолта. Народ им явно симпатизирует, власть явно боится, недаром на этот раз с ними довольно вежливо поступили, никого не посадили.
Показали также митинг «обманутых вкладчиков» – соинвесторы съехались со всей страны, что свидетельствует: идея «пирамиды» в строительстве овладела «массами». В известной мере, как мне кажется, вся эта ситуация спровоцирована Москвой и ее строительным бумом. Тем не менее, цена на жилье растет неимоверно. «Обманутые вкладчики» захватили одно из строящихся зданий в центре Москвы и устроили в нем голодовку. Сейчас идет «мирное выкуривание», милиции приказано быть вежливой.
Общее впечатление: как бы существуют две России (иногда в банке послойно уживаются, не смешиваясь, вода и масло): чистая, подающая надежды Россия Путина, которой начинаешь гордиться, но которая все же в своей экономике не достигла уровня 1993 года, и Россия обманутых вкладчиков.
Вечером по «Культуре» – все же это, наверное, лучший телевизионный канал в мире – смотрел передачу о Шостаковиче. Хорошо и интересно говорили Вишневская, Ростропович и Щедрин. Крупные, умные люди. Впервые подумал, что моя нелюбовь к ним вызвана, единственно, их отношением к предыдущему строю. Он всё им дал, а они его предали. Народные артисты СССР! А справедлив ли я в этих размышлениях? Не зависть ли это к их судьбе? Да, я не умел торговать своим талантом писателя, а они сумели своим универсальным талантом распорядиться.
26 сентября, вторник. Всё закончилось отъездом в Ленинград на выездную коллегию Минкульта. Жутко дорогой билет на поезд, чуть ли ни четыре тысячи рублей. О поезде чуть позже – новая жизнь несет свои приметы. Но пропустить поездку не мог – влечет Дневник.
Утром с десяти был в институте. Как это важно – просто быть: перекинулись несколькими словами с Инной Люциановной – о методологии ведения семинара, потом с Михайловым. Меня волнует то научное издание, которое я должен сделать к концу года. Возможно, выбор я сделал не лучший, потому что и Седых, и Михайлов еще только примериваются. Я, правда, как всегда много думаю о своих обязательствах. Кстати, вчера мне позвонила Н. П. Михальская: состоялся экспертный совет, и моя докторская работа прошла. Президиум состоится в октябре. Диплом важен теперь в этом возрасте только одним – зарплатой. Внутренняя осанка и кандидата и доктора у меня уже есть. Защита, при всей ее формальности, многое дает, это крупный барьер, одолеть который нужно уметь.
В час – кафедра. Как обычно быстро, по-деловому: планы на этот год, разговоры о методике, студентах. Был Дьяченко, жалкий, ничтожный. От его магнетизма прямого взгляда больше ничего не осталось.
На кафедре впервые был Алексей Варламов. Я уже давно заметил: чем крупнее писатель, чем выше его духовный статус, тем меньше он демонстрирует собственную независимость и осведомленность. Таков Костров, такова Вишневская, – им всегда проще сделать, чем вести дискуссию «по поводу», таковы наши молодые ребята, да и Рекемчук, который, может быть, один из немногих в институте имеет большее право на свободу. Варламова я брал с определенным прицелом, и спасибо БНТ, что он поддержал и даже инициировал прием Алексея. Это будущий заведующий кафедрой, как мне кажется. В нем есть художественная широта и научная зоркость.
Не нарадуюсь, как проходит у меня семинар, какие замечательные подобрались ребята. О работах Семиной и Абрамовой я уже писал, мои оценки не особенно изменились. Но сам семинар проходит для меня по-новому: серьезнее, мощнее. Мне меньше приходится утверждать себя, завоевывать право на лидерство. Быть руководителем семинара – это не формальное, а духовное право, когда многие сами понимают, насколько ты самодостаточен, эрудирован, умен, быстр, широк, независим. Если этих качеств нет, то их приходится в себе открывать. И – закапывать все плохое, что в тебе есть. Кажется, я опять подхожу к старой мысли: учиться до самого последнего.
Вечером ходил с Юрием Ивановичем Бундиным в кафе «Форте». Посидели часа два, времени до моего отъезда в Ленинград оставалось достаточно. Обычные наши ежемесячные посиделки. А может быть, такие собрания явление возрастное? Вот Инна Люциановна раз в месяц встречается с подругами, якобы для болтовни, а на самом деле – для обсуждения вопросов, связанных с жизнью и искусством.
Говорили о литературе и политике. Болезненную для него область – Минкульт – я старался не затрагивать. О Степашине тоже говорили, но мало – что же здесь много говорить? И он, и я искрение к нему относимся. Ю.И. довольно скупо рассказал о том, как проходит у коллегия Счетной палаты. Прямо ничего сказано не было, но у меня сложилось представление о некоем «теневом кабинете», который более эрудирован, экономически и политически подкован, нежели кабинет основной. Я рассказал о своем новом романе, а Ю.И. – о серии передач, которую он делает для телевидения по своей книжке «Праздники». Книжка превосходная – я, помню, брал ее с некоторой боязнью, остерегаясь, что придется пускаться в холодные комплименты, чего я не умею.
Ю.И. сообщил среди прочего, что Дума приняла поправку к закону об образовании – возрастные ограничения отменены. По словам Юрия Ивановича принято также постановление о введении института президенства, а все попытки протолкнуть власть попечительского совета окончились ничем, Президентом попечительского совета может быть только одно лицо – ректор, проработавший не менее 10 лет. Мне это не нужно, благодарю Бога, что закон этот не появился раньше, сейчас я не мыслю себя снова в этом хомуте.
Около полуночи я зашел в вагон и окончательно понял, что жизнь сильно изменилась. Как-то Сергей Петрович мне рассказал о разговоре с одним студентом. С.П., проверяя его анкету, обнаружил, что в его адресе указаны улица, номер дома и даже этаж, но нет номера квартиры. «А как писать письмо? – спросил СП. – На 3-й этаж?» Оказалось, что «на третьем этаже живу я, а на первом и втором папа и мама». Я думаю, что мне в такую жизнь уже не попасть, да и не хочется, а вот обдумать – любопытно: познавательный материал… Литература всегда обладала раскидистыми ветвями: мир богатых, мир бедных. Мир бедных мне понятнее, в нем бродят близкие мне протестные соки. Так вот, войдя в вагон, я обнаружил, что в таком СВ я еще не ездил. Недаром обалдел от стоимости билета – 4 тысячи. Сосед, молодой бизнесмен, объяснил мне, что здесь, в движущемся поезде, есть и скоростной интернет, и висящий над головой телевизор, который я, правда, сразу же выключил, и радиоприемник, и разовые тапочки, как в японской гостинице; на завтрак можно заказать и яичницу, и шашлык, и солянку – что хочешь. Это не поезд, а гостиница на колесах. Мы ехали в 13-ом вагоне, самом дешевом, а первый мог вообще оказаться состоящим из двух купе.
27 сентября, среда. И я еще иногда тешу себя иллюзиями, будто это я пишу дневник, а не Дневник пишет меня. Я, может быть, и мог не поехать на эту Коллегию, но – поехал, чтобы быть в курсе, так как интересуюсь общими проблемами строительства культуры, политикой, день за днем веду наблюдения, а сидя на месте хороших наблюдений не накопишь. Очень часто мысль рождает собственное движение. Хорошо знаю: когда что-то стопорится в романе – надо идти гулять, это и я делаю.