И высказывания староваты, художник меняется с годами, и статья самого Владимира Яковлевича тоже не сегодняшнего дня, но подобные взгляды не оригинальны и обладают способностью время от времени всплывать. Лучше бы не всплывали.
Теперь центральный отрывок из знаменитой статьи Лакшина. Отчетливо понимаю, что иногда от больших книг оторваться трудно, они подавляют своей фундаментальностью, но так будет жаль, если этот острый — кто бы, кроме него подобное высказал, — отчаянный пассаж пропадет.
«Поделюсь безотрадным наблюдением: понятие «русский» мало-помалу приобрело в нашей демократической и либеральной печати сомнительный, если не прямо одиозный смысл. Исчезает само это слово. Его стараются избегать, заменяя в необходимых случаях словом «российский», как несколько ранее словом «советский». Это понятно для государственного употребления, когда подчеркивается многонациональный характер страны, где помимо русских живут и отстаивают свою культуру и язык татары, башкиры, якуты, калмыки и другие народности. Но огромный народ, искони говорящий на русском языке, имеющий свою историю и культуру, свой «этнос», сильно влиявший на всю культуру мира, — куда он исчез? Почему, скажем, даже в библиографических списках «Книжного обозрения» пропал раздел «Русская художественная литература», замененный странным словосочетанием: «Общенациональная художественная литература»? Что это значит? Чья «общенациональная»? Или почему в газетах для обозначения русского населения в странах Балтии или на Украине упрямо фигурирует шершавый термин «русскоязычные»? И кому в голову пришло для обозначения тех же русских, ставших беженцами вследствие ущемления их гражданских прав, называть их «этнические россияне»? Государственные соображения? Но никто из англичан не говорит о себе: «Мы — великобританцы». И не слыхать, чтобы американцы называли себя «соединенно-штатцы»… Банально повторять, что нация — это не «кровь», а прежде всего традиции, верования, образ мыслей. И пока мы стесняемся слова «русский», американцы спокойно употребляют его для обозначения поселенцев из России на Брайтон-бич».
Заканчивается это все замечательным наблюдением.
«Большая же часть демократической прессы — будем откровенны — к понятию «русский» прибегает лишь тогда, когда имеется в виду разоблачительный эффект».
В Ленинграде, встретил нас шофер Сергея Михайловича Дима и отвез на Мойку 12 — исторический, известный всей стране адрес. Вот только вошел я в ворота… но тут нужно особое описание.
С Сергеем Михайловичем встретились возле флигеля во дворе. (он сказал, что это не флигель, а бывшие конюшни, принадлежавшие сыну Бирона). В кабинет С.М. сразу заметил, как близки мы по манере жить и хозяйствовать. Кабинет сплошь завален бумагами — это мое, как и стремление все время приращивать пространство обитания культуры. Чуть ли не 200 семей в свое время отселено было из Державинского дворца на Мойке, 44, и тьма народа из этого дома. Когда я сюда в первый раз попал, здесь были открыты 5 или 6 комнат, а Пушкин-то занимал их 11. Еще подробность, которую сообщил С.М.; при семье жило два десятка слуг. Определенно, писателю в прошлое время жилось в бытовом смысле проще. И никаких тебе: Есин, открой лекарство. Есин, порежь копусту…
На ночлег нас с Максимом отправили в Державинский дворец. Ну наконец-то сподобился до жизни во дворце. И здесь опять я вижу хозяйскую руку моего тезки: дворец дворцом, а при нем — крошечная гостиница.
17 октября, вторник… Единственное неудобство для ночевки у дворца Гаврилы Романович — это некоторая сырость в совсем недавно реставрированных комнатах. В моей-то было еще потеплее, а вот в большей, которую занял Максим, батареи отопления были полуотключены. Несмотря на это перетащили в мою малую комнату и электронагреватель, а Максиму я вручил дополнительное одеяло.
На новом месте спал довольно плохо, все время ожидал явления классика. Около 12 ночи и впрямь что-то затрещало внизу, на первом этаже.
Утром отправились на большую экскурсию по Петербургу. Удивительный город, полный неистончающейся истории. В любом дворе что-нибудь способное разбудить нашу память. Для меня главным было наконец-то увидеть «Новую Голландию» и сходить в Русский музей, внимательно рассмотреть «Государственный совет» Репина..
До «Новой Голландии» я прежде все время не доходил. Величественные руины, позволяющие представить технологию старой торговой жизни: суда, подходили к причалам этого острова торговых складов и площадей. Нужна была дерзость Петра, чтобы решиться на подобное строительство, и, главное — представить его воплощенным в своем сознании. Воображение и смелость мысли ценю больше. Как врос этот кирпичный городок в островную землю, какие мощные деревья окружают его, склоняясь к воде. И как же полыхало это военное городище совсем недавно! Без малого три столетия, когда и техники такой противопожарной не было, — берегли и склады служили делу, а вот в наше оборотистое время спалили. Большая радость для строителей. Теперь будем в Европе заказывать проекты и силами инвесторов возводить культурно-развлекательный центр! Ура! Наконец-то освободили место для нового возрождения культуры!..