Единственное, отчего было неловко, так это оттого, что через два часа мне надо было встречаться в метро с Женей Луганским. Он везет мне подарок, звонил об этом еще из Ставрополя. Как же замечательно все прошло! У Николаева мне с собой дали еще и половину огромного торта Наполеон. Готовила все Ира: хачапури с мясом и хачапури с сыром, курица, салат, торт — невероятно по обыкновению все вкусно. Мне почему-то так было жалко Петра Алексеевича. Я не всегда разбираю, когда он читал стихи.
19 декабря, вторник. Основное и судьбоносное событие дня произошло вечером. Приехал я довольно поздно, после восьми. Витя со вчерашнего дня, когда он пришел со своей поденной работы в Доме художников, болеет, простудился. Тем не менее, по совету только что приехавшей с диализа В.С., он сварил на ужин картошку и открыл банку тресковой печени. По телевизору в этот момент, по «Культуре» шла замечательная передача с Еленой Образцовой, где она пела оперные арии. Я еще раз хочу напомнить, что Витя, племянник Толика, парень из деревни, который правда учится уже на втором курсе заочного экономического института, но за последние два года ни одной книжки художественной в руки не брал. Никакой музыки, кроме телевизионной и дикой, кроме Круга и разных Глюкоз, ранее не знал. И вот когда я вошел в кухню, Витя, разинув рот, смотрел на экран. Пошло! Но он два года с лишнем слушает наши с В.С. разговоры и наших гостей, видит что мы смотрим, что читаем и что нас волнует. Для меня это важный момент воздействия культуры на личность и зависимость личности от того, что ей нынче предлагают средства массовой информации.
Днем провел два семинара, ибо объединить два курса я все же пока не могу. В час тридцать, как обычно, был первый курс — Денис Власов со своими рассказами-притчами и со своей любовью к Кафке. Все демонстрируют мне свою талантливость, хотя Денис, безусловно, очень талантлив. Семинар пришлось вести очень осторожно, но постепенно ребята, а не я сам, все довольно точно сформулировали. Поняли: никто не хочет, чтобы ты менял манеру, менял свое видение мира, да это и невозможно, но прислушайся к тому, что говорят опытные в литературе люди. Карточки с соответствующими цитатами я принес с собою. Если мы все же пишем для того, чтобы кто-то открыл нашу книжку, то зачем лишать читателя возможности понять текст, вникнуть и получить от этого удовольствие? Первым, как некий «разминщик», выступил бесспорный для Дениса авторитет — Умберто Экко. «В конце концов, всякий текст (как я уже писал) — это ленивый механизм, требующий, чтобы читатель выполнял часть работы за него». Но, оказывается, что есть метод или, если хотите, манера письма, которая позволяет нашей фантазии реализовываться с наибольшей степенью. Тут я начал с авторитета бесспорного для него. Ф.М.Достоевский. Дневник писателя:«Всегда говорят, что действительность скучна, однообразна (…) Для меня, напротив: что может быть фантастичнее и неожиданнее действительности? Что может быть даже невероятнее иногда действительности? Никогда романисту не представить таких невозможностей, как те, которые действительность представляет нам каждый день тысячами в виде самых обыкновенных вещей. Иного даже вовсе и не выдумать никакой фантазии». Это уже некоторая оппозиция к талантливым схемам Дениса, к некоторым, без зоркости сделанным растушовкам по краям эпизодов, к устойчивой условности. И тут я привожу еще одну цитату из того же классика. Собственно, вокруг этого все и крутится. Достоевский. Дневник писателя. «Для чего дано слово? Язык есть, бесспорно, форма, тело, оболочка мысли (…), так сказать, последнее и заключительное слово органического развития.
Отсюда ясно, что чем богаче тот материал, те формы для мысли, которые я усвоил себе для их выражения, тем буду я счастливее в жизни, отчётливее и для себя и для других, понятнее себе и другим, владычнее и победительнее; тем скорее скажу себе то, что хочу сказать, тем глубже скажу это и тем глубже сам пойму то, что хотел сказать, тем буду крепче и спокойнее духом — и уж конечно, тем буду умнее».
В пять тридцать быстро провел другой семинар, с пятикурсниками. Оксана Бондарева сдала две замечательных повести «Танец Анитны» и «Сердобольные люди». Вчера я читал эти материалы до середины ночи и с четырех утра до шести, а потом уже спал до восьми, когда позвонил с поздравлениями Саша Мамай. У меня даже нет замечаний, все написано с мужской жесткостью. Сегодняшний день, описан не с точки зрения социальных недостатков, а скорее изнутри, как пространство действий человеческой, женской души. Ткань ее прозы держит в том числе и характеры, особенно хорошо получилось описание усыновленной девочки из первой повести.