Вечером, после целого дня за компьютером — приводил в порядок дневник, что-то читал, — наконец-то вышел на улицу. С утра температура за окном была возле нуля, и падал снег. Теперь он смирно лежит на деревьях, крышах машин, на тротуарах. Автомобили осторожно пробирались по мостовой, прохожим было трудно идти. В девять вчера начался праздничный салют. Казалось бы, от метро можно бы видеть букеты огней в небе, но оно было затянуто низкими тучами, на них мерцали лишь слабые отсветы. А как все было красиво в снежной белизне, в тишине и безлюдье! Направился к университету, обошел его, протаптывая в снегу тропинку, вернулся домой.
Еще по дороге, а круг я совершал от Ломоносовского проспекта, вышел к новому зданию фундаментальной библиотеки. Оказалось, что здесь под проспектом пробит широкий и красивый туннель. А когда вышел с другой, университетской, стороны снова на поверхность, понял, что не ясный мне архитектурный сюжет замкнулся: положение памятника Ломоносову, который всегда был обращен спиной к входу в клубную часть, обрело смысл: ученый гений России теперь смотрит на храм книги. Так все красиво и нарядно, все-таки в этом мире происходит что-то еще, кроме пожаров и обрушений, сколько же хорошего и нового видел я за свои немалые годы.
24 февраля, пятница. Сборы: большой чемодан, бумаги, рукописи, компьютер. Постирал и высушил носки; очистил от снега машину. Доехал до института, где оставил все бумаги, в том числе, и мое представление на премию «Большая книга», которое сочинял целое утро. Там пересел в казенную машину, вместе с Максимом двинулись на вокзал и около полуночи уже были в Гатчине.
А как чудно, под стук колес, попивали поездной чай, бесконечно разговаривая. Ехали огромной компанией: актеры, режиссеры, люди со смутно знакомыми и узнаваемыми лицами, из наших — Саша Сегень, Володя Костров, Толя Королев, Сережа Шаргунов, институтские мальчишки. Такая раскованная свобода, которую я не чувствовал уже много лет.
В Гатчине крутились часов до двух, смотрели олимпийский хоккей, который мы продули шведам или канадцам, чего-то пили, разговаривал с Авдеевым и Сашей Соловьевым, которые добрались из Москвы на машине. До четырех не мог заснуть, в голове ни одной мысли, читал английскую книгу.
25 февраля, суббота. Чувство беспокойства, рожденное бессонницей, не разрядилось и к вечеру. Борюсь со своей обидчивостью и заносчивыми фантазиями: отсюда более строгое отношение к друзьям и близким. Не люблю этого в себе и отношу за счет возраста, уменьшения мужской силы, непривлекательности старости. Понимаю, что надо бы забиться в угол и здесь создать свою атмосферу. Но так трудно сидеть в углу.
В 4.30 состоялась пресс-конференция. Я попытался представить интересных людей, занятых в жюри, и вольных писателей. Жюри в этом году такое, что им можно похвастаться: Вадим Биберган, писавший музыку к фильмам Ильи Авербаха и к последнему, по Солженицыну, фильму Панфилова; Саша Велединский, режиссер «Русское», по Э. Лимонову; молодой Егор Анашкин, тоже лауреат, его мордаха на фоне монстров выглядела очень занятно; Кирилл Разлогов, слон русского киноведения; Маша Соловьева, кинооператор с невероятно точным глазом; Лева Аннинский, чье лицо известно по ТВ всей стране. Я пытался возбудить у журналистов интерес к Александру Сегеню, Анатолию Королеву, Владимиру Кострову, к Максиму Лаврентьеву. Я говорил о Сереже Шаргунове и Саше Демахине. Вопросов не было, журналист интересуется только минутным. Может быть, в будущем… Но кого здесь винить, не знаю: ни пресса, ни пресс-конференция не были готовы.
Потом всё разрешилось большим хозяйственным выступлением Генриетты Карповны.
Очень средне прошло открытие. Нового ничего здесь придумано не было, впрочем, как и во многом другом.
26 февраля, воскресенье. Наконец-то выспался: вчера Сережа Соколов, наш новенький, приехавший из Москвы вместе с Юрой Авдеевым на огромной машине, дал мне таблетку снотворного, и я замечательно до половины десятого проспал.