Пришел домой, дошинковал и посолил три оставшихся кочана капусты.
30 ноября, понедельник. Душа болит: нет кафедрального отчета, пора снова собирать кафедру. Поехал на работу рано, надо еще купить и организовать отправку книг Ефиму в США. Что касается книг, то надо еще было отправить книги и в библиотеку Дома Литераторов. Звонил А. М. Турков и передал просьбу отправить им мои книги и два вышедших тома «Воспоминаний о Литературном институте». Вот всем этим я утром и занимался. К счастью, вышла из больницы Надежда Васильевна – она обладает редкой среди наших людей возможностью все делать быстро, четко, весело и потом не жаловаться, что переработала.
По радио все те же скорбные данные: около ста пострадавших, 25 погибших.
Утром заходил на кафедру общественных наук – попил чаю с Зоей Михайловной, и вспомнили дела минувшие. В свое время ее очень восхищало, что я каким-то образом умудрялся так разговаривать со всеми жалобщиками, что они выходили из кабинета даже радостными. «Сидит на краешке письменного стола и читает работу жалобщика. «Да, разве миленький, так пишут?» Пожаловались друг другу, что студент пошел другой, много студентов платных, которые растворяют атмосферу. Потом в разговорах перебрались к нашей бывшей студентке Кате Лебедевой, которая теперь Мак Дугл и очень крупная в Лондоне галерейщица. В том месте нашей с Марком Авербухом книги, где он пишет о молодой даме, с которой я разговаривал и обедал во Франкфурте, то это была именно она, Катя. Катя тогда летала отбирать картины в Париж и завернула повидаться со знакомыми на ярмарку. Зоя Михайловна была очень удовлетворена тем, что когда у Кати спросили, в чем истоки ее коммерческого успеха, она ответила – в образовании. «Я – окончила Литературный институт». О том, что она еще и защитила диссертацию, Катя скромно промолчала.
Зоя Михайловна тут же мечтательно вспомнила, что помнит Катю первокурсницей, которая во время то ли лекции, то ли семинара как-то чуть ли не выкрикнула: «А вы спросите у любого прохожего, что делать с евреями, и они вам ответят: «бить, бить и бить». Мы поулыбались с З. М. друг другу, и З. М. добавила еще красочку : «А одна девочка, которой не нашли книгу в библиотеке, вдруг сказала, это потому, что я еврейка». Я подумал, что, вероятно, это все из семей, обозленных своими неудачами. А потом дети встречаются с действительностью, и она оказывается не похожей на выдуманную ими же самими.
Я начал говорить о некоторой интегрированности нации раньше, в советское время, но З. М. «как историк» мне возразила. Она сослалась на год или два нашей послевоенной истории. Этот отрезок недаром называется «умиротворением фронтовиков». Я тоже помню эту справедливую и понятную их агрессивность: «Мы кровь проливали, а вы, тыловые крысы, отсиживались». Дальше историк мне рассказала: в это время, судя по документам, чуть ли не в половине случаев на руководящие места и места секретарей партийных ячеек были выдвинуты фронтовики. Но через два года пришлось снова возвращаться к традиционным назначениям. Боюсь, что тут снова и возникли эту традиционные фразы: «Найдите мне умного еврея…»
Вечером дома читал материалы об актерах, которые мне прислали из театра. Надеюсь, что включится подсознание и что-то опять появится интересное.
Вот первая часть уже самого обзора:
«Не без чувства волнения приступаю к обзору текущего репертуара и положения дел в Московском Художественном Академическом театре им. М. Горького. Безусловно, многие годы этот театр был одним из ведущих театров России и в своей практике, и в художественной практике своих основателей являлся одним из флагманов мирового театрального искусства. Что сохранилось из нажитого, какова нынче просветительская, общественная и художественная роль этого театрального коллектива, что нынче со своих подмостков несет театр зрителю?
Общее. Надо сказать, что сразу же после своего раздела в 1987-м году МХАТа на два коллектива по принципу либерального и традиционного крыла, театр на Тверском бульваре попал в трудное положение. С одной стороны – новая, еще до конца не сложившаяся труппа, покинувшая обжитый стационар, и вполне понятные в связи с этим организационные и технические сложности. С другой стороны – определенное давление и открытая неприязнь так называемой либерально-демократической, до сих пор царствующей в постсоветском пространстве прессы, начавшей против «не своего» театра определенный террор. Пресса эта оказала в свое время сильнейшее влияние на зрителя, еще не имевшего определенной «демократической» прививки. Сейчас это давление продолжается, но все заметнее поворот зрителя, уставшего от либерального новаторства, в сторону традиционного и граждански осмысленного театрального действия.
Показательна в этом смысле театральная история одного из «столпов» текущего репертуара – спектакля по пьесе А. М. Горького «Васса Железнова», в котором центральную роль исполняла художественный руководитель театра Татьяна Васильевна Доронина. Уже при постановке премьерных спектаклей в газетах появилось несколько статей, дискредитирующих художественное значение этой выдающейся постановки. И лишь отпор сначала в «Литературной газете», а потом, спустя год, мнение такого выдающегося эксперта, как Виталий Вульф, смогли в известной мере переломить общественную негативную ситуацию. Этим крупнейшим знатоком театра и в известной мере носителем театральной памяти прямо было сказано, что здесь у актрисы – художественное достижение высочайшего уровня. Причем и у автора «Литературной газеты», и у Вульфа было с кем и с чем сравнивать – оба многое помнили. Если все же мерить этот спектакль по его вершинному достижению, надо сказать, что и все остальные составные его части, включая, как основной компонент, игру актеров, находились на высоком академическом уровне. Но в этом случае работа Т. В. Дорониной представлялась этапной, абсолютн о не уступающей знаменитой исполнительнице этой роли в Малом театре Вере Пашенной, а кое в чем и превосходящей её.
Это лишь показательный штрих. Наши потомки вряд ли получат правильное представление о состояния театрального искусства постсоветской поры по текущей, славящейся своим так называемым «стёбом» вместо русского языка периодики».
1 декабря, вторник.
Приехал к одиннадцати, думал, что надо будет вести семинар Вишневской, но оказалось, что Инна Люциановна уже сидит здесь в своих драгоценных шубах, кольцах, роскошных прическах и дремлет. Готова в бой! Впрочем, семинар у нее продолжался недолго. Студенты пока не жалуются, а я надеюсь, что она немножко приободрится и все опять пойдет по-старому. По крайней мере, хоронить она себя не разрешает, хотя некоторые мечтания о ее огромной квартире на Плющихе, о картинах, фарфоре, драгоценностях и книгах в этой квартире мелькают в разных разговорах. Речь замедленна, но ум совершенно ясен. Я спросил, она ответила: сейчас пишет мемуары. Не по главам и темам, а так, что вспоминает. Мы все-таки вербальные люди и думаем, что именно слово спасет нас от забвения. Только в слове мы видим необходимость своего существования. Но неужели все-таки пишет? В поведении 80-летней Инны я вижу некоторые черты поведения Вали в последние дни. Это та же стать и желание вести себя как дама, попытки отыскать словесные эквиваленты, если она не может вспомнить каких-то слов. И – во что бы то ни стало не показать своей слабости. Сердце у меня разрывается от жалости и воспоминаний.