Тихо и скромно решил, наконец-то, провести день дома, почистить дневник, дописать статью о театре Гоголя и взяться за роман. Утром с наслаждением читал те отчеты и эссе, которые ребята сделали по заданию «Каникулярное чтение». Мне кажется иногда, что мы зря нападаем на наших ребят, интересы у них фантастически широкие, а зачастую возникает и невероятная глубина.
Ира Усова начала свой список с книги Елены Стефанович «Дурдом». Честно говоря, не думаю, что это было что-нибудь интересное, но нащупала любопытную проблему. «Книгу я прочитала за одну ночь, в конце меня ждало небольшое разочарование. Елена Стефанович сейчас живет своей жизнью. У нее семья, она счастлива, – а её героиня Лена покончила с собой и оставила одинокого сына. Нет ли здесь некоего желания в документальных книгах или в книгах с документальной основой всё «добивать» «до полной истины, всерьез»?
Ира также прочла книжки Чака Паланика «Колыбельная» и «Призраки». Это, конечно, не мое чтение, но вот последнее, что Ира прочитала за каникулы и что она «случайно купила», – это «Женщина в песках» Кобо Абэ, и это меня порадовало. «За каникулы мне посчастливилось побывать в нескольких мирах, почувствовать несколько жизней».
Нина Желнина в восторге от «Москва-Петушки» Венедикта Ерофеева, и «поэма» эта для нее стала «родной и неповторимой». Для меня эта сага об алкоголизме никогда крупным достоянием литературы не казалась. Но зато Нина прочла также «Тарантас» Вл. Сологуба, а главное, – призналась, что любит Гончарова, дважды перечитала «Обломова», а вот сейчас прочла и «Обрыв». Любопытно, что перед этим она видела «Обрыв» на сцене МХАТа. Вот и еще проблема: как театр иногда растравляет русскую страсть к чтению.
Как всегда, очень интересно написала Саша Киселева. Самое любопытное, что в ее эссе присутствует и много размышлений. Например, одно, очень точное: «Стиль позволяет писателю писать о том, что ему вздумается». Обязательно запомню эту мысль и завтра использую её во время радиопередачи. Читала она Бродского, разглядывала альбомы о Фриде Кало, любит также Киселева, Шемякина и Гофмана. Её друг Марк Максимов также пытался читать Гофмана, но не очень получилось. Он сделал акцент на «Будденброках» Т. Манна и довольно долго рассуждал о своей попытке прочитать роман Леонида Бежина «Отражение комнаты в ёлочном шаре». Марку не нравится постоянное упоминание Лени о том, что он, видите ли, пишет экзистенциальный роман. Две убийственные фразы: «Все это превратило роман в нечто сплошное и занудное»; «Регулярная умильность вообще, как способ письма, на протяжении всего романа перемешивалась мелкими невнятными вкраплениями, отсылающими к Библии». Вот и еще вывод, впрочем, классический: «Не поминай … … всуе».
Александр Петров, который повзрослее, упоминая один из романов Харуки Мураками, говорит, что он напоминает собой игру в жизнь. «Все это – американский фильм, а не книга». Тем не менее Саша выделяет в романе интересную мысль: «Сексуальность – это творческая энергия… Однако если закупоривать ее в себе, не давая выхода, ум теряет гибкость, а тело дряхлеет». Есть и вывод: «Все это красиво, но искусственно притянуто за уши».
«По-настоящему необыкновенная книга, которую мне довелось прочитать за время каникул, – продолжает Саша. – Чингиз Айтматов, «Первый учитель». Ленин, коммунизм, партия – кажется, здесь есть все, чтобы отбить у современника желание читать». Вот так. «Повесть захватывает, поднимает все человеческое, что есть в душе, но глубоко запрятано».
Ну и теперь малышка Катя Писарева. У нее чтение первокурсницы. Читала Апулея, читала «Театр» Моэма. Один маленький, но злой вывод: «… глядя на людей, я задумываюсь, насколько сильно влияет на них история».
Вот так у меня прошло утро. Но тут раздался звонок от А.М. Туркова, и я узнал, что он снимает с защиты работу Андрея Васильева. Что же теперь с этими Васильевыми делать?! Сначала папа со скандалом и трепкой нервов закончил институт. Потом не без чьей-то «внутренней поддержки» приняли в институт сына. Потом было несколько скандалов по поводу разных несданных экзаменов у Васильева-младшего.
Сорвался из дома и на машине приехал в институт.
Сегодня ночью меня ждет пространный диплом Васильева, 80 с лишним страниц. Из института сразу же подался на проспект Мира – сегодня Слава Зайцев празднует свой день рождения и, как обычно, что-то «дарит» своим друзьям. Нам подарили еще один показ мод, новые модельерши и новые модельеры, новые костюмы, даровое шампанское, конфеты. Я был с Ю. И. Бундиным. Как Юрий Иванович заметил, «первых, знаковых лиц» было маловато. Валентина Терешкова, космонавт Леонов. Все остальные – будут у Юдашкина. Его пестрота ближе нашей элите.
В 9 часов вечера вступил на зыбкое поле стилистически исковерканного диплома Васильева. Стилистических ошибок тьма, в этом смысле он не лучше моего Карелина. Все довольно невыразительно. Но все-таки мне кажется, что диплом можно спасти, и я послезавтра попытаюсь это сделать.
3 марта, вторник. С каждым днем на политику остается все меньше и меньше времени. Политика откровенно стала мне скучна, и занимаюсь я ею лишь потому, что она отражает любимую мою категорию: социальную справедливость. А что стоит рядом с социальной справедливостью? Рядом с ней – государственное устройство, «чтобы жизнь, а не ярем…» Я не философ, а наблюдатель фактов, и из этих фактов один радует. Вроде бы Министерство обороны объявило, что никаких поблажек и отсрочек не будет нашим молодым спортсменам, нечего им таиться по базам, а пора, как и всем ребятам, становиться в армейский строй. Естественно, сразу поднялась волна протеста: как же так, это особые таланты! А я вот против «особых талантов». Я за то, чтобы эти особые таланты служили в армии, даже если они артисты балета, даже если они знаменитые певцы, киноактеры и прекрасные музыканты. По-моему, в Израиле или в каком-то другом восточном государстве существует правило: если не можешь служить в юности – дадим тебе отсрочку, лет до 40 или 50. Но должен отслужить. Кажется, все же это правило существует в Греции. Мне это очень по душе. Второе событие, значительное для Москвы наших дней, нашего времени. Некая группа предприимчивых москвичей, с которыми – один раз это было названо – действовала гражданка государства Израиль с грузинской фамилией – эта группа изготовила свыше миллиона билетов на метро и благополучно, пока их не схватили, распродала их. Тем временем начальство метро, экономя на всём, в час пик не смогло обеспечить свободный доступ пассажиров к кассе.
На всякий случай во вторник я приготовился обсуждать на семинаре большую повесть Магомета Нафездова. Это повесть о любви с оттенком восточно-кавказского менталитета автора. Обсуждать трудно, потому что переводчик хороший, но неизвестно, каков язык у подлинного автора. Есть интересные детали сегодняшней жизни, быта, и это я прочел с удовольствием. В этом смысле, несмотря на заданность сюжета и некоторых местных обстоятельств действия, – почти все, как при соцреализме – повесть читается с интересом, по крайней мере более ярко выраженным, чем при чтении нашей московской молодежной литературной тусовки.
Но у меня на сегодня был еще один страховочный вариант. Я, кажется, уже писал, что пару дней назад домой позвонил Захар Прилепин. Он хотел бы провести интервью со мной для «Литгазеты». Я уцепился за это обстоятельство и сказал: давай лучше, Захар, во вторник выступи у нас на семинаре в Литинституте, а интервью как-нибудь потом. И Захар, как ни странно, пришел – обязательность ведь не основное качество писателей, хотя настоящий писатель всегда обязателен. Имя Прилепина знаковое, его роман «Санкья» семинар прочитал в прошлом году. Аудитория была полна, пришли ребята из других семинаров. Говорит Захар блестяще, речь его хорошо структурирована, я не мог предположить, – настолько это сделано подлинно и с «нервом», – что парень этот обладает филологическим образованием. Но еще он, видимо, хорошо учился: много читал, много знает, имеет свое суждение и о жизни, и о литературе. К сожалению, мне не удалось, как обычно, записать выступление Захара, а он хорошо говорил о времени, о литературе, о советской литературе, о Лимонове, о литературе новой, о чувстве справедливости. Но Марк Максимов должен был вести в этот день протокол. Вот его точка зрения.