Тот же немецкий рейс, маленький, по словам Лены, самолет, не кормят, но обычно прилетает на пятнадцать минут раньше и не очень дорогой. На этот раз все таможенные и пропускные процедуры прошли довольно быстро. По дороге домой все же, как и решил раньше, пришлось заехать на дачу к С. П., чтобы отдать Андрею телефон. Для Лены это еще и познавательная экскурсия в забытую жизнь. Едем, перебираясь с Киевского на Калужское шоссе, по задворкам строительной ярмарки. Чего здесь скажешь, но очень скоро оказываемся в Ракитках. Опытным взглядом Лена взглянула на все хозяйство и похвалила С. П. за то, что он построил маленький домик: через двадцать лет стоить будет только земля.
В машине, по дороге из аэропорта, мы начали всякие разговоры – о политике, литературе и искусстве, об евреях – как всегда (к этому вопросу Лена относится особенно болезненно, а я сладострастно) и о многом другом. Но гвоздем программы оказался поразительны эпизод, связанный с ее недавней операцией на глазах. Делали ее в Берлине. Конечно, у немцев тот уровень общественной медицины, который нам и не снился. Лена, сама доктор медицинских наук, говорит, что если бы вовремя не уехала в Германию, она бы просто пропала. Разговор не идет даже о таких крупных операциях, как операция на почке, сразу по приезде в Германию ей пришлось такую операцию сделать. Даже такая вещь, как иногда не решаемая у нас проблема с зубами, там быстро идет за счет государства, больной доплачивает мелочь. Я тут же вспомнил, как полтора года тому назад С. П. делал точно такую же операцию на хрусталике глаза. Операция была платная, очень дорогая, от названной мною суммы Елена даже присвистнула. Может быть, и у нас пенсионерам ее делают бесплатно, но на другом уровне. «Вам какой хрусталик, наш или американский? Американский – платный». Помню, как перед этой операцией, где замена хрусталика в каждом глазу стоила по 100 тысяч рублей (такие деньги у С. П. оказались после смерти его матери Клавдии Макаровны, когда он продал в Воронеже её квартиру), так вот, перед этой самой операцией от моего друга потребовали кучу справок и кучу анализов: и о состоянии зубов, и анализ крови на иммуннодефицит, и анализ на свертываемость, и анализ крови на сифилис и многое-многое другое. Как подобный же эпизод освещает Лена? Сначала она побывала у офтальмолога в знаменитой берлинской клинике «Шарите». Тот дал ей направление в какой-то центр, где ее почти сразу же осмотрел врач и сказал: «У нас случайно есть место на завтра, на 9. 30 утра. Если хотите, мы вас на завтра запишем». И вот на следующий день, в 9. 30 утра моя сестра Елена эту операцию сделала. Через два часа, с нашлепкой на глазу, на метро она уже уехала домой.
Я, собственно, потому так подробно пишу обо всем и сравниваю немецкую и русскую бюрократию, что буквально на этих же днях вплотную столкнулся с нашим отечественным делопроизводством. Теперь выговариваюсь. Но всё по порядку.
Наконец-то пришло время оформить бумаги, связанные со смертью В. С. Наследство у меня небольшое. Это квартира и её сберкнижка, на которую года три поступала ее пенсия которую, я, естественно, во время ее долгой болезни не брал. Чтобы не ходить по многочисленным инстанциям, я решил воспользоваться услугами некоего бюро технических услуг, мне его порекомендовали в нотариальной конторе. Предоставляют там лишь «легкие» услуги, а за такие, как оформление в Бюро технической инвентаризации, они не берутся, не оформляют, потому что такой лакомый кусок, как выдача справки из БТИ, никто отдавать в частные руки не желает. Все это связано с предоставлением паспорта, не копии, а именно оригинала. А кто с собой из москвичей носит паспорт? Но и это не все. Деньги надо заплатить не непосредственно в этом Бюро, а в находящемся рядом сбербанке. Тем временем, в этом самом пустом бюро, которое по идее должно экономить наше время, две женщины-сотрудницы сидят, отгадывают кроссворды. В Сбербанке же – это уже другая операция, по извлечению вклада, – недостаточно копии о смерти, еще нужен мой паспорт и направление от нотариуса. Теперь свой паспорт я размножил уже в десятке копий. И все, естественно, не даром, любая нотариальная копия платная: так как везде, даже при оформлении крошечных денег (в Бюро, например, два раза по 600 рублей), а в сбербанке, который уже много времени пользуется деньгами, по 50 рублей за каждый запрос. Понимаю, какая-то логика во всем этом есть: в стране сплошное воровство, подделка документов, фальшивые авизо, мошенничество, неуплата налогов богатыми и бедными, государство хочет обезопасить себя, а тем временем бюрократия множится и множится.
Пришла по почте монография от В. К. Харченко о моей дневниковой прозе. Принялся ее читать.
21 июня, воскресенье. Утром поехали с Леной в Донской крематорий, к В. С. Москва пустая, мы буквально туда долетели. Все как обычно: мой внутренний диалог с покойницей, которую я до сих пор не считаю умершей. Кстати, вчера вечером, когда приехала Лена и я полез за рюмками в горку, где хранится наш «фамильный хрусталь», есть бокалы, графины и рюмки, которые еще покупали дядя Федя и мама, и я очень хорошо это помню. И вот, не успел я дотронуться до стеклянной дверцы, как рухнула одна из полок. Я потом собрал целое ведро осколков. Я тогда же, когда эта полка рухнула, сказал: «Это Валя бунтует». Валя действительно меня чуть ревновала к своей сестре.
Постояли возле гранитной плиты: неужели за ней в темном, с запахом бетона, пространстве итоги жизни трех людей? Потом – пошли к машине. По дороге, благодаря какому-то наитию, – а ведь пытался сделать это уже не один раз, – отыскал нишу, в которой хранится прах Валиных родителей. Это Антонины Сергеевны, ее матери, Сергея Сергеевича, отца, и брата, тоже Сергея. Знакомые на плите лица, сколько за каждым связанных с ними событий. Недаром в таких мельчайших событиях память держит своих покойников. Уже на выходе с этого кладбища вдруг решили: а не сходить ли нам, благо в трех минут пути, в Донской монастырь? Прошлый раз я заходил в собор, на этот раз обошли спокойное и тихое кладбище. Какие знаменитые, известные по литературе всей стране имена русских писателей и аристократов! Нашли и могилу Солженицына. Цветы, венки, горят лампады. Лена вспомнила, что о Донском кладбище Солженицын заговорил, когда встречался с Путиным. Во всем этом был какой-то свой и точный расчет бывшего математика. Но таким, наверное, и должен быть писатель, ощущающий себя классиком. Но привлек ли этот классик к себе, говоря словами Пастернака, любовь пространства? Понимание необъятности сделанного писателем в обществе есть. Но ведь недаром говорилось о чем-то веселом в имени Пушкина. И жизнь, и смерть без расчета.
День был так хорош, что я решил еще повозить Елену по Москве, а потом мы съездили в Храм Христа Спасителя. Может быть, нас так возбудила огромная мраморная скульптура, в свое время снятая с этого храма перед его уничтожением и теперь хранящаяся в Донском монастыре. Теперь эта скульптура несколько, по сравнению с прежними временами, приведенная в порядок, встроена в крепостную стену, над нею что-то наподобие сени. На самом новом храме, выстроенном на месте бассейна, скульптура тех же сюжетов и тех же размеров, я, правда, не уверен, что сделана она из не менее вечных материалов, по крайней мере, из других.
Обошли весь храм. Все те же вопросы возникали в сознании: почему разрушили, как поднялась рука, какое это трагическое безобразие эпохи и как в борьбе с народной душой осквернила себя именно та власть, в которую я глубоко и искренне верил в течение многих лет и продолжаю верить сейчас.
Пока человек жив и помнит ушедших, они живут в его памяти, и они продолжают быть реальнее многого другого живого и сиюминутно происходящего. И когда этот живой ставит свечи, поминает одного за другим умерших родственников – это очень освобождает сознание. В храме, когда я ставил на канон свечи, я помянул всех: дедушку, бабушку, маму, отца, теток, двоюродных сестер, своего крестного. Откуда это берется – такое очищающее духовное парение и сопутствующее глубокое внутреннее удовлетворение?