Надо, однако, признать, что г-н Мнацаканян по-журналистски излишествует, напирая, например, на «гитлеровскую партию». Это анахронизм: рассказ Лихберга, кстати, марбургского уроженца (мир тесен!), был опубликован в конце Первой мировой войны, да и не думаю, чтобы будущие идеологи национал-социализма были в восторге от педоманских фантазий. То есть и «Лауры» издавать не стоило, и несуразностей писать о ее авторе тоже. Хотя реакция Дмитрия Набокова на открытие профессора Маара, - это он разыскал в 2005 году немецкий рассказ «Лолита» (который Набоков, живший в Германии с 1923 по 1937, конечно, читал или, по крайней мере, слышал о нем), - столь же бескультурна и пошла: «Мой папа не мог копировать нациста!». Впрочем, я всегда сурово реагирую на пошлость, что не прибавляет мне друзей.
Что же о том, чтобы «не давать Ливри премий и не упоминать о работах Ливри», то история эта давняя, методы всем известны, а информация у всех на виду. Например, стоит журналу «Нева» опубликовать меня, как заместителя главного редактора Мелихова приглашают на конференцию в Сорбонну (билет + гостиница + питание) и обещают еще; стоит мне получить премию Книжного форума в Петербурге, как чету Виролайнен-Аверин (Пушкинский Дом, СПбУ) приглашают на такую же программу в Израиль (а у них сын инвалид - как отказаться? вот и делают уважаемые профессора подлость); Чупринина приглашают в Сорбонну, он возвращается и дает наказ Анне Кузнецовой: «не упоминать!», а заодно подчиненным передаются «тезисы из Сорбонны», которые надо выдавать, если вдруг заходит речь обо мне».
Я всегда предполагал, что мой друг Анатолий несколько преувеличивает командную роль французских славистов в мировом сообществе русской литературы и преподавания русского, но что-то в его рассуждениях есть серьезное. Почему в Германии не переведен «Марбург» - мой роман о знаменитом немецком городе? Этот роман можно ведь продавать в Марбурге в каждом табачном киоске! Занятно и соображение Ливри, вернее, замечание относительно взаимоотношений со «Знаменем». Анна Кузнецова, моя ученица, когда-то написала курсовую работу о чем-то, написанном мною. А как потом устроилась в «Знамя», как стала работать со своим разделом «Ни дня без книги», так уже ничего из того, что пишет ее бывший профессор, не замечает. В связи с этим я вспомнил маленькую белую собачку, которая всегда поднималась на задние лапы, когда ей говорили «служи!». Хорошо служит.
К двум часам, как и договаривались накануне, заехал в Скарятинский переулок, а потом вместе с Максимом Замшевым на его машине отправились в фонд имени Юрия Долгорукова. По инициативе Максима я оказался председателем жюри премии этого международного фонда. И фонд, и премия финансируются Московским правительством. Пока еду представляться руководителям фонда, а сам он располагается на Народной улице возле Таганки. Здесь когда-то жила с мужем моя двоюродная сестра Елена. Сколько с нею у меня связано! Мужики из фонда оказались довольно симпатичными людьми. Одного, директора, зовут Василий Евгеньевич Зуев, другого, видимо зама, Олег Вольдемарович Санин. Посидели за столом, поперебирали книги, наметили лауреатов. Здесь надо было учитывать и отзывы рецензентов и эхо из мест, где книга писалась. Оказалось, что премия эта имеет три, так сказать, «куста»: Украина, Молдавия, Приднестровье - первый, второй - Средняя Азия, третий - Прибалтика. Система конкурса такова: рейтинги по отзывам рецензентов, затем окончательное мнение членов жюри. Мне это не очень нравится, я все привык читать сам, рецензентам всегда во многом не доверяю. Но здесь надо было со всеми мириться, потому что книги прибывают буквально за несколько дней до заседания жюри. В жюри я попал, кажется, вместо Феликса Кузнецова.
В среду же неожиданное известие - мне присудили Горьковскую литературную премию. Не могу сказать, что рад самой премии, потому что к подобному уже несколько привык, да и к старости желаний стало меньше, но рад тому, что еще раз напоследок вылез из дыры забвения. В жюри Горьковского конкурса входили В. Толстой, П. Басинский, А. Варламов. Было всего десять прозаиков, но всерьез претендовал еще, кажется, только Миша Попов. Его мне, честно говоря, жалко.
18 марта, четверг.Утром во время завтрака вдруг услышал уверенный радиоголос, что-то говорящий о романах Александра Потемкина. Говорил голос спокойно, не уступая женщине-ведущей. Я еще подумал: ну кто же из критиков решится на подобный разговор? Тем более, что несколько месяцев назад по радио все время шла реклама, наверняка платная, нового потемкинского романа. Я специально дослушал передачу, чтобы узнать имя говоруна, - Роман Багдасаров. Что редакция по собственному желанию остановила свой взгляд на романе и пригласила критика - исключено. Эх, хорошо для писателя быть богатым!
Все утро сидел за компьютером и правил свой боевой текст на Русском клубе. Дело это оказалось трудоемким. Вот тут и начинаешь чувствовать разницу между устной речью, когда все можно иногда объяснить и дополнить интонацией и жестом, и речью письменной. Текст должен быть закован в смысл.
Был в институте. Когда ехал из дома, то на Комсомольском проспекте, на переходе, ведущем к МГПУ, вдруг увидел женщину, переходящую дорогу. Она была с лицом Вали - тот же приоткрытый рот, то же выражение лица. Я даже обернулся, рискуя потерять управление, потом вспомнил, о чем и не забывал, что в субботу у Вали день рождения.
19 марта, пятница.Я все раздумываю, в какое из трех мест, куда меня сегодня пригласили, мне идти. Во МХАТе на Тверском премьера спектакля по розовской пьесе, Светлана Николаевна Лакшина обсуждает книгу своего покойного мужа, а в Литмузее открывается выставка Маши, дочери Виктора Адольфовича Вольского. Скорее всего, пойду поддерживать молодежь.
Около пяти поехал в Литературный музей. Еще ночью было очень холодно, а к вечеру температура стала плюсовой. Сразу понял, что на машине ехать было нельзя. И не ошибся! В переулках и на самом Новом Арбате машины стояли длинными вереницами, проносились только чиновничьи кортежи, нагло светя своими мигалками.
Выставка оказалась интересной и сама по себе, и тем, что собрала много молодежи - Машиных друзей. Тут все несколько по-другому, нежели в писаниях моих студентов, изображающих тусовку столичных маргиналов. Две девочки замечательно играли на фортепиано. Все-таки, конечно, это была в основном еврейская молодежь, но такая замечательная.
20 марта, суббота.Утром дочитал «Шалинский рейд» Германа Садулаева. Конечно, это совершенно другая чеченская война, нежели та, которую мы видели по телевизору. В этом и значение книги - объем и иной ракурс. Садулаев, кажется, русский по матери, сохраняет видимость объективности, освещая позицию и «федералов», и чеченцев. Надо сказать и по отношению к войне, и по отношению к быту и те и другие хороши. Но книга, конечно, очень неоднозначна, иногда повествование переходит то в политический памфлет, то в репортаж. По обыкновению выписываю то, что как-то мне легло на душу.
«…И Масхадову нужны были деньги. Ичкерии больше не было. Государственных денег не было. Пенсии и пособия из России уже нельзя было взять и пустить на вооружение. Накоплено было совсем немного - вернее, совсем ничего. Оставался единственный источник финансирования - это братья мусульмане, экстремисты с Ближнего Востока. Значит, через Хаттаба. И полностью зависеть от арабских добровольцев.
Масхадову нужно было другое, дополнительное, альтернативное финансирование. Чтобы он мог показать: он тоже имеет влияние. У него самого есть ресурсы. Чеченская республика Ичкерия существует, а он - президент.
Таким источником могла стать помощь чеченской диаспоры в России и за рубежом. В первую войну это работало. Многие чеченские бизнесмены помогали деньгами, транспортом, даже сами закупали для чеченской армии оружие. Были целые структуры, работавшие на суверенную Ичкерию.
Хотя финансирование, которое, как говорят, организовывал один Борис Березовский, превосходило всю помощь сочувствующих чеченцев из России, вместе взятых. Теперь уже не было Березовского. Березовский был отодвинут. Но ведь чеченцы остались! И они должны сочувствовать борцам за свободу родной земли. И если не участвуют в Сопротивлении, то помогать материально.