Вечером было два фуршета. Один, когда провожали Платонова, прямо в филармонии. Здесь все было почище и поизысканней, здесь были московские и киевские депутаты и неизменное украшение любого украинского праздника - сановные казаки. Кстати, во время цветастых речей кто-то из украинских депутатов процитировал что-то из моей небольшой речи. Другой фуршет был поскромнее, в столовой дворца профсоюзов - но все равно, хотя и побывала на нем половина Киева, кормили хорошо.
27 марта, суббота. Весьма скромный завтрак в гостиничном ресторане. Есть какие-то моменты, когда на Украине тебя не могут не надуть или обокрасть. Через тончайшие листики сыра просвечивало металлическое дно подноса, в блюде, как осажденная крепость, стояла крошечная кучка творога, но все искупали собой вареные яйца и два совершенно роскошных омлета!
До запланированного похода к писателям мы с Николаем Переясловым совершили замечательную прогулку по городу: Софийский собор, бульвар над Днепром. Спустились снова вниз на площадь Незалежности. Все-таки Киев - один из самых красивых городов мира! Но это город богатых людей - все это их дома и их ландшафты. Особенно показателен Киевский вокзал. Впрочем, сначала надо пересказать одну историю, которую поведал мне главный редактор «Дружбы народов» Александр Эбонаидзе. Если коротко, то одна гражданочка в троллейбусе, интересуясь, кто выходит перед ней, объявила: «Господа плебеи, кто выходит на следующей?» Город, конечно, сделан для господ, но господа плебеи тоже могут пользоваться. Вот и на вокзале - большой и просторный зал ожидания на втором этаже. С первого этажа отправляются только литерные, почти правительственные поезда. А вот попробуй инвалид пропереться на второй этаж с вещами! Даже мне это сделать тяжело. Поставлены два эскалатора. Два. Но оба, которые должны были бы по идее обслуживать господ плебеев, не работают, висит на них, всех попугивая, тяжелая с замком цепь.
Из гостиницы - это рядом - нас троих, Василенко, Эбонаидзе и меня, повели в Союз писателей Украины. Вчерашний лауреат Анатолий Исаакович Крым устроил там что-то вроде утреннего приема. Коньяк, кофе, печенье, мандарины. Но главным подарком был особняк Союза, который им отдал, шутили украинские письменники, Н.С. Хрущев вместе с Крымом. Лепнина по стенам и на потолке, роскошные изразцовые печи и камины, стильная, массивная и, видимо сохранившаяся еще с дореволюционных времен, мебель. По стилю этот дом напомнил мне дом Набокова в Петербурге, где сейчас помещается Союз композиторов. Построен особняк - писатели знают о доме лишь в самых общих чертах - в конце XIX века и сначала в нем размещался губернатор Трепов, по-видимому, тот самый, а потом дом купил сахарозаводчик Либензон. По словам одного из гостей, в одном из флигелей была даже устроена когда-то домашняя синагога с раздвижной крышей - чтобы богу было слышнее.
Разговоры велись о творческих союзах, и у меня сложилось ощущение, что на Украине с положением писателя все обстоит несколько легче и проще. По крайней мере, особняк этот - писательская собственность. Славно так с часок поговорили, но все же основное для меня: перемолвился с редактором «Радуги», который обещал вроде бы перепечатать «Твербуль», и с редактором одного странного журнала, выходящего на трех языках: русском, украинском и немецком. Я, конечно, тут же вспомнил о «Марбурге». Издание это, естественно, распространяется и в Германии. Занятно, что журнал выходит в Каневе, где похоронен Тарас Шевченко.
Последнее, что скорее вписываю, нежели, как положено, органически вплетаю: два наших русских знаменитых деятеля, усатый Киселев, который блистал во время перестройки на НТВ, и неотразимый затейник Савик Шустер, теперь регулярно ведут свои программы в стольном граде Киеве, расположившись в местном эфире, как у себя дома. Не пропали!
28 марта, воскресенье. В семь часов утра был уже дома, в Москве, часок доспал и принялся приводить в порядок Дневник. В электронном ящике скопились: материал к семинару Антона Яковлева, письмо Анатолия Ливри. На этот раз мы с последним занялись моей бывшей ученицей Анной Кузнецовой. Толя вспомнил о ней в предыдущем своем письме, а я рассказал, что Аня писала обо мне работу, когда училась, но затем, перейдя в «Знамя», не проронила больше ни слова, будто бы я уже умер. Так уж сошлось, что у нас обоих есть о ней сведения. Несколько наивный и упертый на особом к нему отношении прессы Анатолий приводил мне примеры до тех пор, пока я в это не поверил, хотя сам нахожусь практически в том же положении. И вот - новое письмишко. «Вклеиваю» его в мои записки, так обруганные Ю.И. Минераловым.
«Отвечаю Вам сразу, потому что тема, которую Вы затронули, вдруг стала актуальнейшей в Париже.
У меня же лично к этим «людям» (славистам) презрение необычайное: проституируя родной язык в университетах, они вынуждены играть еще и роль «ученых», конечно, измываясь над наукой. В действиях их, однако, имеется и та капля комедии, когда, объединяясь в свору, пошляки начинают грызться меж собой и, завязнув в этих «разборках», приходят к странному результату, а именно, начинают воспринимать свою «принадлежность к науке» всерьез. Тут-то они и могут стать персонажами произведения.
Что же произошло в Париже? Моя литагентка (очень деловая русская дама) месяц назад выступила по радио «Соurtoisie», рассказав обо всех моих «происшествиях» в прямом эфире. Наши «друзья» - которые все слушают - тотчас позвонили туда, чтобы передачу прекратить. Их же проявления недовольства, без всякого уважения к их положению, записали. А на прошлой неделе агентка - следуя, наверное, принципу «лечить подобное подобным», - устроила конференцию в Польше, в Освенциме, собрав в этом «святом месте» кого надо и рассказав, как все это используется славистами в личных целях, да еще и прокрутив пленку записи угроз на радио от лица славистов Сорбонны. Давно так в Освенциме, видно, не развлекались.
Все это, конечно, вернулось бумерангом в Париж, в Президиум Сорбонны, и будет зачитано на «Саnаl Academie».
Будет любопытно сделать следующее: если Вы напишете пару строк о моей прозе или поэзии для любой российской газеты (журнала), а потом мы проследили бы за цепной реакцией, как эту рецензию будут выкидывать в помойку, вежливо отказываться от публикации. И затем мы проанализировали бы случившееся.
Ведь в России следят за всем, отчетливо сознавая, о ком можно писать, а о ком запрещается. Между «деловыми людьми» все говорится откровенно: в России кризис, и если, например, Анна Кузнецова (которую Вы знаете лично, а я - нет) напишет обо мне, то она потеряет зарплату, как она откровенно сообщила моей агентке. Ее мэйл разошелся всем через мою агентку; шлю его Вам.
Всего наилучшего, Анатолий»
Дальше шла цитата из письма моей ученицы.
«Я тоже пережила кризис успешно - на одной из моих работ всех уволили, а мне дали еще одну зарплату - именно потому, что я разбираюсь, о ком писать, а о ком не стоит».
Стоило ли учиться у того, о ком не стоит писать, или так ее потом уже научили?
По возвращении нашел в электронном ящике еще и вырезку из статьи Оли Шервуд, которая всегда в «Санкт-Петербургских ведомостях» писала о Гатчинском фестивале. Я поменяю местами два абзаца, которые меня заинтересовали в ее статье. Текст, кстати, был опубликован до начала фестиваля.
Абзац первый. «Ну да что греха таить - Гатчинскому фестивалю до сих пор не удалось окончательно определиться, как стать по-настоящему профессиональным. Он все еще переживает смену команды (в этом году свое же детище окончательно оставил писатель Сергей Есин), корректирует позиции, регламент и прочее. Тем не менее, такое мероприятие, очевидно, нужно городу и области, раз они его поддерживают».
Абзац второй свидетельствует о том, что когда-то уникальный фестиваль превращается в обычное коммерческое киношное производство. «Вот уж действительно нелегкая работа предстоит основному жюри под руководством Дмитрия Месхиева. А также ныне учрежденному литературному жюри во главе с прозаиком Еленой Чижовой. Кстати, они оба высказались в том смысле, что литература - всего лишь часть фильма, следовательно, оценивать они будут, прежде всего, фильм как таковой, а вовсе не то, как в нем проявились дух и буква литературного произведения. Вопрос, как говорится, интересный, ибо тогда непонятно, чем именно этот киносмотр отличается от всех прочих».