2 мая, воскресенье. Вчера, чуть-чуть прикоснувшись к парилке, я ушел спать, оставив веселую компанию с шестью литрами пива. По тому, как я проваливаюсь в сон или дремоту, чувствую какие-то серьезные изменения в здоровье. Все надеюсь, что это поправимо, и я отойду. Но после смерти Вали прошло уже почти два года, а лучше мне не становится.
День прошел в разных хозяйственных напряжениях. Главное, я покрасил «Кузбасс-лаком» водопроводную трубу, которая идет вдоль всего моего участка, и оплатил эксплуатационные расходы и электричество - не успел уехать из Москвы, как вылетело 15 тысяч рублей, хорошо, что С.П. разделил со мною оплату за новую банную печку.
Володя опять удивил меня: так точно, старательно и аккуратно он поставил новую печку. Когда для пробы затопили, то оказалось, что в бане перестал собираться дым. Проба переросла в новую банную серию: за пивом пришлось ехать в наш дачный магазин. Я опять выскользнул из банного рая довольно быстро.
Одно меня радует: я все-таки создал себе такой образ жизни, какой я и хотел. И домом, и огородом, и постоянными, которые требует дача, ремонтами, занимаются другие - значит, времени у меня для чтения и письма остается больше. Что в доме чужие люди, я практически не ощущаю, все как-то живут сами по себе. В связи с тем, что кухня переехала на улицу, в так называемый «сарай», в моем распоряжении теперь маленькая спальня на первом этаже, спортзал и вторая терраса, где зимой мы устраиваем кухню. Почему у меня нет зависти к большому дому, имению, дворянскому порядку в жизни? Мне не хватает только секретаря, который разбирал бы мои бумаги и был иногда готов к диктовке.
3 мая, понедельник. Сегодня, как и вчера, пока все спали, я сходил к реке. Пытаюсь как-то расходиться и не чувствовать бремя своего тела. Когда ты здоров, то существует только дух. Как всегда, что-то думал о стратегии своей писательской жизни, и снова мелькнул образ продолжения книги о Вале.
Утром звонил Е.Ю. Сидоров - он опять в Париже, придется его прикрывать и что-то объяснять начальству, если спросят. Но при всей Жениной вольности, которую я отлично понимаю, - жизнь заканчивается и хочется охватить все - он дает ребятам неизмеримо больше, чем некоторые наши спокойные и дисциплинированные умельцы.
Уже в Москве по «Эхо» слушал, как Каспаров защищает Анатолия Карпова в качестве будущего президента ФИДЕ. Но почему-то помощник президента господин Дворкович хотел бы видеть на этом месте Кирсана Илюмжинова. С чего бы этого? Попутно Каспаров рассказал, что впервые за девяносто лет матч на звание чемпиона мира играется без русского гроссмейстера. Это наше новое «достижение» в спорте.
Завтра два семинара, а в перерыве между ними еще и заседание кафедры. И наверняка какие-нибудь новые неприятности с конкурсом. Слишком уж много желающих просунуть кого-нибудь своего.
4 мая, вторник. На семинаре драматургии происшествие. Отправил двух девочек прямо с семинара в деканат. Обе очницы, обе опоздали на полчаса, обе по каким-то причинам не ходили на занятия с марта. А вот пришли, сели, как ни в чем не бывало. Одна через полчаса вернулась с запиской от ректора: разрешить присутствовать до первого обсуждения, а уж потом решать. Семинар довести до конца сразу не удалось - вернулся к нему через тридцать минут, столько мне понадобилось, чтобы провести заседание кафедры. Но перед этим просил зайти ректор. Вопрос у него был небольшой, некоторые корректировки по конкурсу абитуриентов. С моей-то точки зрения корректировать результаты можно в любую сторону - того высшего качества, который конкурс подразумевает, в присланных работах нет. А работы среднего уровня можно тасовать в любом порядке. Но, наверное, главное заключалось в том, как пройдет другой конкурс - по Николаю Переяслову. Я сразу ректора предупредил, что результат известен заранее - кафедра не проголосует за его, представленную ректором, кандидатуру. Пришлось еще сообщить, что Николай Переяслов, всегда хорошо и быстро устраивающийся, уже перестал быть «помощником мэра». Я также напомнил, что не в стилистике института подавать заявление именно на штатное, а не на вакантное место. Так все в дальнейшем и произошло. Представил я обоих кандидатов - Переяслова и Агаева - доброжелательно, рассказал об их творческих и педагогических достижениях. Наших, конечно, смутило преподавание словесности в епархиальном училище у Переяслова, да и вообще обилие у последнего грамот и благодарностей. У Самида тоже, между прочим, премия Москвы за прекрасный роман. О романе здесь же несколько лестных слов сказал Анатолий Королев. А потом я пустил в ход свой излюбленный способ тайного голосования: листочки с фамилиями по обеим сторонам: ненужное - оторвать и положить в карман. Все ясно и до очевидности наглядно. Оставшиеся кусочки с именем претендента, которого кафедра рекомендует для заключения договора на преподавание, кидали в кепчонку с надписью «Литературная газета». Все, как и оказалось, проголосовали за Самида, я еще немного их постращал дипломными работами и пошел доводить до конца семинар драматургов.
В два начался семинар прозы. Я рассказал о статье Чупринина, зачитал цитаты, а потом начал разговор, казалось бы, с неожиданного. Естественно, сделал это не случайно, а имея в виду, что рассказ Ани Петрашай, который мы должны будем обсудить, «только о любви».
Но начну по порядку. Несколько дней назад по радио я услышал о некоей Вере Трифоновой, обвиняемой в мошенничестве: она обещала посодействовать за 1,5 миллиона долларов в получении места сенатора в Совете Федерации. Итак, эта женщина умерла в тюрьме, она страдала диабетом и своевременно не получила медицинской помощи. Но это не все, сегодня сказали, что почти так же погибла в тюрьме другая женщина, с тем же обвинением и тем же диагнозом. И вот я задал ребятам вопрос: как писателю относиться к подобному событию? С одной стороны - мошенницы, может быть, их Бог наказал. С другой - нужен им в тюрьме был врач редкой и дефицитной специальности - эндокринолог. Я сам в своей поликлинике уже очень давно не могу записаться к этому врачу: звоните, дескать, в начале месяца. Что по этому поводу писатель должен и мог бы записать в своем дневнике? Кого кроме тюремного начальства ругать еще? Но кто бы они ни были, но ведь погибли, наверное, раньше отмеченного им судьбой срока.
Возникла очень интересная дискуссия, где среди прочего обозначилось и мнение, что женщин как бы легально уморили, чтобы не дать возможности сдать подельников и помощников.
К рассказу Ани было много претензий, но работа, тем не менее, стройная и очень неплохая.
Не думал, конечно, что уже дома придется вернуться к той же теме, но, когда резал овощи в окрошку, вдруг услышал по радио новую информацию, касающуюся наших тюрем. Но здесь надо вспомнить дело адвоката Сергея Магницкого, точно так же погибшего в тюрьме. Дело имело широкий резонанс, кто-то из американских директоров, в фирме которого Магницкий работал, даже сказал, что его смерть была связана с огромными деньгами, присвоенными некими рэкетирами, крышуемыми нашими чиновниками. Но это все лишь экспозиция. Теперь сообщение. Американский сенат постановил, что шестьдесят чиновников, не самых высших, а именно исполнителей, больше не получат визы в США, и их счета там, коли они окажутся, будут заморожены. Браво! Я всегда полагал, что суд придет к нам именно из заграницы! Какая пощечина нашей юстиции!
5 мая, среда.До половины пятого занимался разнообразными ничего не дающими душе делами, отправил деньги Вите, ходил в аптеку за лекарствами. Таблеток набрал на целое лето, а вот проживу ли я его? По дороге из аптеки купил багажник на машину. На даче мне его прикрутят. Потом приезжал Леша Карелин, и я отжимал, выкручивая из его диплома лишние слова, его безумную повесть, угощал его борщом с грибами. Так как встал рано, то все-таки сделал самое главное - минут сорок поработал с текстом Валиной книги. К этим страницам я сразу же возвращаюсь, как только душа чуть-чуть освобождается от необходимого. В связи с этой своей строчкой в Дневнике я вспомнил эпизод из одного апокрифа о Фолкнере. Он, вроде бы, работал почтальоном, а позже выяснилось, что одна из комнат в его доме была заполнена не разнесенными им письмами. С точки зрения вечности, Фолкнер был прав - он писал свой роман. Но я бы так не смог, за каждым письмом я бы по-русски видел страдание и благую либо трагическую весть, которую надо донести.