17 мая, понедельник.Утром опять сидел над версткой романа, а параллельно слушал радио. Как всегда бывает, если небрежно выполнил вначале работу, она тебя рано или поздно достанет.
По радио опять о «Распадской». Говорили о недавнем бунте рабочих. На этот раз выступала женщина, депутат Госдумы. Справедливо упрекнула «Эхо», что там не дали ей раньше этой аварии выступить. Сказала, что Зюганов заранее предупредил президента, что в Кузбассе не все спокойно. Заявила, что надо срочно менять Тулеева. И в том числе заметила, что все шахты зарегистрированы в оффшорных зонах, не платят налогов. В Кузбассе плохо с детскими садами, больницами.
Вышла заметка в «Коммерсанте» от 14 числа. Заметка посвящена митингу в Петербурге. Там на площади Сахарова собрались питерские ученые и потребовали отставки главы министерства образования и науки Андрея Фурсенко. Газета сообщает, что и Москва готовит подобную акцию. Как всегда, раздоры идут из-за денег и собственности.
Очередное письмо, присланное Марком, необычайно поддержало именно в сегодняшние трудные для меня дни. Мы ведь привыкаем сами к себе, но Марк, с присущей ему дотошностью, не только правит мои ошибки, но и умеет найти лучшее. Как читатель и исследователь, он последовательнее и глубже, чем я. Большой фрагмент его письма вношу в Дневник. Здесь стремление, коли уж Дневник мой публичен, соблюсти некую критическую правду, но, может быть, есть смысл снисходительно относиться и к собственным ошибкам?
Большую часть письма опускаю, в частности, начало, где речь идет о наших пересылках друг другу. Я отослал в Филадельфию книгу Фадеева со своим предисловием, и теперь вот Марк пишет о своем, еще почти детском восприятии «Молодой гвардии».
«Ваше предисловие, профессиональное и классное в своем стиле и исполнении, - надежное знакомство нынешнего поколения ребят с мятущейся непростой личностью значительного писателя и деятеля своего времени, знать о котором необходимо.
Я, как и Вы, с пристальным вниманием всегда относился к личности Александра Александровича, считаю его образцом трагической судьбы прекрасного человека, заправленного в жернова жестокой мельницы сталинского деспотизма. Круговая порука - отличительное проклятие преступных сговоров - не позволила ему, одному из руководителей писательского союза, избежать участия в ужасающих событиях геростратовой эпохи, заковавшей в цепи его доброе сердце и сознание. Об этом есть документальное подтверждение в исследованиях Виталия Шенталинского «Рабы свободы». В конце концов он сумел подняться до шекспировских высот человеческого духа и вырвался из обезумевшей круговерти жизни, добровольно взойдя на эшафот. И именно это его самопожертвование и служит для меня источником боли и трагизма, когда я думаю о нем. Судьбы не избежать, но почему, почему она так часто несправедлива к ее носителям?
А Фадеев мне полюбился не столько своими основными книгами, сколько пронзительными ностальгическими нотами в письмах к другу юности Шуре Колесниковой. Такая чистота помыслов и стремлений! Какое стремление к счастью «на заре туманной юности»!
Теперь напишу, что сумею, о прочитанных дневниках 2009 года. Писать умею только очень общо, здесь мне не посоревноваться с детализацией и классификацией непревзойденного исследования Веры Константиновны (В.К. Харченко. - Прим. ред. ), да и не это составляет смысл нашего общения.
В этот раз я прочитал Дневник слово за словом, да и не один раз, и это тем более оставило впечатление значимости и важности Вашей миссии в литературе. Бога ради, перестаньте гнобить и пенять на себя за целиком надуманную Вами же идею скуки, однообразия, мелкотемья и всякой прочей невостребованности, как результат «перехода на другую работу», сползания на иную страту жизни. Марк уполномочен опровергнуть этот несусвет. Во-первых, мы с Вами отлично это знаем, повторим сказанное в прошлой книжке (Евтушенко): «Людей неинтересных в мире нет, их судьбы, как истории планет…», да и старик Маршак дельное говорил: «мы знаем - время растяжимо,\ оно зависит от того,\ какого рода содержимым\ вы заполняете его». Ваше время так растянуто повседневной активностью творческой и прочей, что оно того и гляди расщепится и выпрыгнет из самого себя.
Позвольте поделиться с Вами моими идеями на тему «мелкотемья». В связи с чем вспомню, для примера, судью Пашкевич, которая описана как красивая дама «с пышной копной рыжих волос».
В письме от 27 декабря 2009 г. я рассказывал Вам об интересной судьбе Валентины Алексеевны Синкевич, и как нам удалось, случайно, по Интернету и мемуарам А.А. Игнатьева, найти сведения о ее деде Петре Матковском. Такое же вполне может случиться и с внуками-правнуками судьи Пашкевич, когда в поисках сведений о ней они обратятся к дневникам, где Вами описана довольно-таки живая дама «в законе». Или когда через полсотни лет один из студиозов прорвется в крупные писатели и скупые или щедрые сведения о нем из летописи времени будут на вес золота, а не древесной пыли.
Обширнейшая тематика Ваших описаний: неугасимая память о Вале - годовщина ухода из жизни: «…потом до трех часов, до первых гостей занимались столом, Витя сбегал в кулинарию за холодцом… В.С. признавала лишь праздничный стол, где был холодец…»; разбор полетов семинаристов, театральные рецензии, семейные обязанности в отношении родных, близких (горечь и боль от ухода брата Анатолия), бытовое обустройство дач (чего стоит рассказ о канализационном стояке на даче С.П.!); сцены съездов, непрекращающихся скандалов в Литфонде, судов и юбилейных мероприятий (особенно непревзойденно, классично описание в августовском куске юбилея Б.С. Есенькина на королевской яхте, с Кондратовым и вашим издательским сводничеством, Евтушенко с замечательным тостом, сальными «гариками» Вишневского, гурманским блеском нового времени. Трогает такт, с которым рассказано о трагедии семьи Мальгиных. Метко и правдиво сравнение постановки системы здравоохранения России и Германии… Череда тем и наблюдений нескончаема, поэтому остановлюсь.
Обилие вводных слов, междометий, наречий и других словесных разговорных красок, сама пластичность лексики необыкновенно оживляют Дневник, ароматизируют и интимизируют его, создают атмосферу партнерства в беседе автора и его читателя.
А сколько замечательно едкой иронии: «Я поговорил с ней (Толмачевой), не возьмется ли издательство опубликовать мой новый роман. Ирина Константиновна гордо ответила, что сможет это сделать только за счет автора. Я порадовался такой тороватости». Блеск.
Или вот: «Под вечер скоростным чтением я одолел еще одну книгу. Это «Любовь фрау Клейст» Ирины Муравьевой. На обложке, кроме сразу же смутившего меня заявления «Высокая проза», еще два авторитетных мнения: Миша Шишкин и Александр Кабаков. Кабаков пишет: «Ирина Муравьева - самый, по моему, интересный русский зарубежный прозаик новейшего времени. Безупречная память, тонкий слух, высокопрофессиональная наблюдательность и дар сострадания - что еще нужно хорошему писателю? Всем этим обладает Муравьева. Бог ей в помощь». Не очень представляю, чтобы, скажем, Тургенев написал что-либо подобное о Льве Толстом».
От себя добавлю: жаль, что Кабаков не добавил к словам «о самом интересном прозаике» - из живущих в Бостоне. Его, конечно, извиняет вводное слово, по-моему , оно делает Кабакова неуязвимым для критики, т.к. о вкусах не спорят. А по мне , из зарубежных литераторов самая все же талантливая - Дина Рубина. Появился еще интереснейший писатель, советую обратить внимание, не пожалеете, - Леонид Левинзон. Его рассказы опубликованы в «Октябре» N2, 2010.
А как великолепно Вы смогли помочь Николаю Чевычелову, своим гроссмейстерским текстом его характеристики! С таким послужным списком сам господь Бог пригласил бы Николая в свой поднебесный балет.
Понятна и ценима мной верность своим убеждениям. Это качество Вы отмечаете у Т.В. Дорониной, и они - доминанта и Вашей жизни и Дневников. И пусть во многом я придерживаюсь иных взглядов на мироустройство, но единство наших противоположностей - это ли не закон Гегеля в действии, и как хорошо, что мы его можем подтвердить и доказать. Разницу и упорство в отстаивании своих позиций отмечает Чудакова, она подметила эту особенность ваших отношений. Точно схвачено.