- Говорил, что все неново
И про поезд не сказал.
- А, по-моему, Толстого
Он вообще не прочитал!
- Да, заглядывал под парту,
Будто что-то потерял.
- А вчера на лавке в карты
С первокурсницей играл!!!
- Нет, друзья, тогда погубим,
Ставьте пять, пускай идет.
И представьте, что же будет,
Если он его прочтет.
Второй «поэтически скандал» разгорелся вокруг диплома арутюновской дипломницы Кобозевой. Я-то прочел его с интересом, увидев в венке сонетов, этой сложной форме, еще и эхо сегодняшнего дня с его сложными переживаниями. Сергей тоже оценил диплом высоко, правда, определив поэзию Кобозевой как социальный аутизм, поиск бытия, но тут выступила Г.И. Седых, давно и довольно безуспешно воюющая с Арутюновым, а вернее ревнующая его к студентам. Ее несколько истерические оценки были произнесены нервным, высоким голосом. В протоколе Ксения записала так: «Нет культуры. Диплом компилятивен, жидковат. Среднестатистический набор. Мир, недоступный читателю. Автор не знает прошлого. Дилетантизм». Но иногда на защитах у нас бывает не слишком просто. Встала, давно и молча сидящая, Людмила Карпушкина и дала такой Г.И. отпор, что, казалось, потолок затрещал. Причем это была не полемика, а заранее подготовленный и написанный отзыв, следовательно, научное мнение, а не эмоциональный всплеск.
26 мая, вторник. Опять два семинара. С драматургами читали пьесу под названием «Реформатор». Это как бы советская пьеса о Ярославском шинном заводе. Материал очень интересен сам по себе, но нет человеческой интриги и нет четкого ощущения, что же может тут сделать этот молодой реформатор. А в пределах заданного порядка он не может сделать ничего. Не поставил зачета студентке Филиной - в этом году она и не обсуждалась и не была на семи последних семинарах. Дальше будет решать деканат.
После своего семинара я все же пошел на встречу семинаристов Геннадия Красникова с Юнной Петровной Мориц. Есть в судьбе мгновенья, которые нельзя упускать. Встреча состоялась в 32-й аудитории заочного отделения. Сидело в зале человек сорок, в том числе и все наши библиотекари. По своему обыкновению постарался параллельно что-то записать. Итак, цитирую записную книжку:
«Замечательно выглядит, подтянутая, облагороженная временем, седая. Красивая, почти мужская рубашка, на ногах кеды. Речь очень четкая, хорошо артикулированная, ясная до прозрачности. Как девиз, зачитывает цитату из Вс. Иванова: «Пережить выдуманные страдания гораздо труднее, чем подлинные». Не скрывает и не стесняется своего возраста. «На восьмом десятке лет…» Атмосфера в аудитории - осязаемая, сгущенная тишина.
Рассказывает о своей жизни после исключения из Литературного института. Я задаю вопрос: «За что?» Она в ответ читает свое старое, тех лет, стихотворение: «Полдень, полночь и восход, человек идет в расход…» Говорит о так называемой литературной среде. «Литературный проституит». Еще, видимо, старые стихи: «Кто это право дал кретину совать звезду под гильотину?». Бывшие либералы - это коммунисты. Говорит о дружбе: это тяжелая работа, ходить встречаться…
Рассказывает о своей знаменитой поэме, написанной в защиту Сербии.
Позвонила в «Знамя» Сергею Чупринину:
- Я написала очень короткую поэму, всего 540 строк.
- Немедленно пришлю курьера.
- Муж поедет в аптеку и заодно привезет.
Через сутки перезванивает.
Чупринин: «Мы это не можем напечатать. Что-нибудь надо объяснять?»
- Не надо.
Хорошо отзывается об Анатолии Ананьеве, прежнем главном редакторе «Октября». Однако и он не смог напечатать поэму у себя в журнале. Потом рассказывал о том, как эту вещь все-таки опубликовали, по-моему, в издательстве «Русская книга».
Мне иногда казалось, что отдельные суждения Юнны Петровны - это мои суждения, с позиции моего понимания справедливости.
Говорит о передачах Швыдкого на фоне горящего камина - «пожар в мусоропроводе». Пример темы одной из передач: «Правда ли, что русская литература могла писаться только аристократами?»
«Те, которые раньше запрещали, теперь сидят и разрешают».
Зло и точно говорит о поколении шестидесятников. «Весь проект «шестидесятники» был какой-то фанеркой, прикрывавшей дыру, в которой пропали: Цветаева, Мандельштам, Пастернак, Гумилев…» Имен было больше, записал не все. «Шестидесятники - выдуманное определение».
О Платонове. «У Платонова есть еще и «Епифанские шлюзы». Это произведение объясняет все, что происходит у нас сейчас».
Говорит как уже небожитель, очень многое здесь в интонации, в манере.
«Все мне дала русская литература».
«Русская книга - это всегда философия».
«Пушкин не переводим, потому что он не модернистский поэт».
«Образованный человек это человек, в котором что-то образовалось».
«В поэзии в советское время было воздвигнуто некоторое количество пирамид…» Сейчас - пыль разрушенных традиций…
«Я член СП с 24 лет и двадцать лет в Союзе не была. Не была никаким делегатом, никаким членом жюри…»
У Мориц удивительно русский и справедливый взгляд.
О Германии. «Мы никому ничего не должны, а нас скоро заставят полюбить Гитлера…»
Вопрос из аудитории: «Что надо сделать, чтобы на поэтическом фронте что-то появилось?» Ответ Мориц: «Надо сбросить жир авангарда. В свое время автор получил свое - свои страдания. Сейчас имеем авангард прикормленный».
Говорит об огромной бедности современного поэтического языка. «Лучшее, что сейчас есть в поэзии, - это переводы с русского. В поэзию вводят экспортный элемент, иностранные слова, дескать, берите нас, мы уже интегрированы».
«Я человек верующий и суеверный. Если я выдумываю несчастье, оно случается…»
«Наша демократия отличается от американской, как простой стул от электрического».
«Важнее всего для детского писателя не быть детским писателем, а если в вас живет ребенок, то вы садитесь и пишите для себя… Во «взрослой» поэзии ты не мог сказать многое из того, что можно было сказать в то время в детской. Особенно из политической палитры…»
«Что питает мое творчество? Любовь к Творцу».
«Я поэт сопротивления. Мое сопротивление - любовь к Творцу».
«После окончания института я пыталась устроиться на работу и разослала письма в разные газеты и журналы. У меня хранятся 28 письменных отказов. Не было возможности где-либо работать».
Во время этой беседы я все время думал о личной свободе, в том числе и от работы…
Читала стихи, это было замечательно. Я так страдал, что несколько лет назад, когда я уговаривал Ю.П. взять в институте семинар, она так на это и не решилась…
26 мая, среда. Вчера вечером и сегодня все утро читал дипломные работы. На этот раз это ученицы А.Е. Рекемчука. Поутру забегал на две минуты С.П. Принес мне «Новую газету», я же его к ней и приучил. Любопытно, что у меня пропал интерес к чтению «Литературки», как-то она стала уходить из поля моего зрения.
Вечером стало известно о взрыве в Ставрополе. Удивительно, но вчера звонила Соня, она в Москве, приехала на какой-то театральный фестиваль.
27 мая, четверг. Вечером накануне твердо решил на ученый совет не ездить. Смирнов, например, никогда на совет не ходит, а чем я хуже? Но Надежда Васильевна, которой я об этом заранее объявил, сказала: «Я вас знаю, вы все равно придете». Она оказалась права. Однако я заодно решил кое-что сделать и для себя. До совета хватало времени заехать в «Дрофу», получить уже надписанную мне А.Ф. Киселевым его книжку. Книжкой можно будет похвастаться в институте, всех раздражая, но надо еще было выяснить, станет ли «Дрофа» снова печатать роман и дневники.
Игорь Львович встретил меня приветливо, но сказал, что, скорее всего, печатать станут только роман. Согласен ли я? Я сказал, что подумаю. Но в думах моих еще и ужасное распространение «Дрофой» художественной литературы. Они привыкли загонять учебники вагонами. А «Твербуль» продается лишь в нашей книжной лавке. «Дрофа», видите ли, по магазинам не развозит!