С Леной дошли от института до Охотного ряда. Долго смотрел ей вслед, когда она шла к станции «Площадь Революции». Кроме Валеры и его сыновей, это, пожалуй, единственное для меня родное существо. Что-то есть в зове крови и в кровном родстве.
Теперь к студентам. Прочел «"Упражнения». Рассказы» Ольги Калмыковой. Я эту девушку смутно помню по фамилии Бритвина и как ученицу Анатолия Приставкина, теперь она заканчивает у Анашенкова. Судя по рассказам, вещи все не новые, нынче Ольга работает здесь со мною рядом, на Юго-Западе, в театре Армена Джигарханяна. Вообще-то занятно получается - театр здесь, а Армен живет в Америке. Это все гримасы нашей Перестройки. Со временем ведь, наверное, или сам он или наследники продадут и театр, и здание. Кстати, от Владимира Харлова я узнал, что возможна приватизация института. Вот это будет занятно!
Рассказы Ольги Калмыковой пять лет назад производили сильное впечатление, теперь все это, пожалуй, устарело. «Геморрой» - это о том, как молодую проститутку поставили на «субботник» в баню к пятерым милиционерам. А перед этим она была у одного научного работника, который имел с нею анальный секс. Ей больше так не хочется, тогда «мамка» - бригадирша проституток - отправляет несговорчивую работницу впервые на «субботник». Остальные рассказы держатся в той же зоне. Провинциальная скучная тусня. Вот что у Калмыковой-Бритвиной есть, так это владение сленгом, современной молодежной интонацией. Здесь она волшебница. Но и тут мне кажется, что все это уже ушло и скисло. Пришли новые бойцы.
Удивительная вещь, как быстро подобная, скорее этнографическая, нежели духовная литература стареет! У меня ощущение, что все это я уже читал, хотя, как и положено беллетристике, читаются эти «упражнения» легко и весело, правда, не навевая сочувствия к героям.
«Предания Северных Земель» (главы первой части повести) я уже читал раньше, когда возник конфликт - допускать Аллу Дубинскую до диплома или не допускать. Возможно, Анашенков кое-что здесь подделал. Не моя литература, но если девочка так видит мир через призму Интернета - пусть, что-то сказочное, завораживающее, вроде сладенького дымка анаши, здесь есть.
«"Корзина со снегом». Рассказы и сказки» Людмилы Иванцовой. Производят приятное впечатление. Это уже ученица Торопцева. Мило, последовательно - в основном любовные истории. Все на месте: пейзаж, завязка, обстоятельство действия, развязка, детали. Заключительная фраза и мораль, будто повисшая в воздухе. И все - невероятно сентиментально. Это какие-то особые способности и особый талант. Здесь же чуть наивные сказки - реминисценции услышанного в детстве, знакомые интонации бессмертного Андерсена.
10 июня, среда.Утром звонил Саша Колесников - умерла Марина Семенова, 30 мая ей исполнилось 102 года. Она жила в доме на улице Горького, напротив бывшей гостиницы «Минск». Это был первый кооператив Большого театра, там жило много великих артистов. А еще несколькими днями раньше похоронили Эдика Хруцкого, кажется, он дослужился до генерала, хороший был писатель-детективщик, я помню его еще по «Московскому комсомольцу», где у него был бурный роман с Верой Максимовой. К теме смерти, еще одна деталь, которую мне поведал Саша: во время похорон Вознесенского к его гробу приходила, ее вели два человека, Инна Люциановна Вишневская. Вряд ли ее просила об этом Богуславская, жена Андрея Андреевича, ее ближайшая подруга, это собственный, почти несгибаемый большевистский характер - неизбывное чувство долга. И сюда же - мысль, высказанная на валиных последних поминках: там меня ждут три женщины: Валя, мама и Долли, моя собака. Любовь не бывает не взаимной - всех трех я так же сильно, как и они меня, люблю.
Утром, когда уезжал из дома в институт, вынул «Литературную газету» и уже в метро просто ахнул. То, что Юра Поляков сказал мне по телефону, а я хотя и серьезно, но воспринял не очень глубоко, посчитав за некоторое преувеличение, оказалось действительным фактом уже нашей русской литературы. Прямо на первой полосе помещен материал, созвучный своим заголовком с содержанием знаменитого стихотворения Андрея Вознесенского. И статья и стихотворение начинаются одинаково: «Бьют женщину!». Героем ее оказался тот самый Ваня, который со мною судился. Не могу не выписать начало. «Председатель Литфонда России, первый заместитель председателя Международного литфонда, преемник С. Михалкова на посту председателя Международного сообщества писательских союзов небезызвестный Иван Переверзин избил известную поэтессу Надежду Кондакову. Избил прямо в Савеловском суде. Избил на глазах изумленных истцов, ответчиков и служителей Фемиды. Избил буквально перед тем, как она, в качестве свидетеля, собиралась опровергнуть очередные измышления Переверзина о «ненасытных писателях», мешающих процветанию дирекции Литфонда». Дальше идет журналистская разводка, факты, многочисленные детали из жизни писателей и этого драчуна. Заканчивается статья следующим пассажем. «Кроме того, хотелось бы знать, как расценивают случившееся безобразие те, кто со странным упорством поддерживает Переверзина во всех его буйных начинаниях. А именно: председатель Союза писателей России В. Ганичев, первый секретарь Союза российских писателей С. Василенко, главный редактор «Нашего современника» С. Куняев…» Список не продолжаю, еще идет несколько фамилий…
Писатели поддерживают, как правило, не личность, а возможность что-нибудь получить…
Занятно, что мое переложение этого эпизода в институте вызвало огромный интерес у ректора. Я рассказал и о самом событии, и о статье перед самым началом ученого совета. Рассказал громко, не без садистских намерений, тем более что рядом сидел и В.И. Гусев, который тоже Переверзина поддерживает. Я все-таки из Исполкома, когда запахло Переверзиным, ушел, а Гусев-то остался. Вообще, странноватая организация Международное сообщество писательских союзов. Судя по моим собственным наблюдениям, она обслуживает лишь горсть привилегированных и начальствующих в данной организации не самых известных писателей. Но кажется, наш ректор какие-то добрые отношения с Литфондом имеет.
Из «Литгазеты» же, но из прошлого номера, один любопытный исторический факт. Видимо, до самого конца я буду копать и копать, разыскивая справедливость и заглядывая под благообразные маски былых героев. Вот и еще один, великий мудрец и пламенный коммунист.
«В 1990 году была проведена так называемая линия Шеварднадзе-Беккера, поделившая Берингово море между США и СССР. По подсчетам старшего научного сотрудника Совета по изучению производительных сил РАН Андрея Горохова, из-за просчетов, допущенных при том разделе, Россия ежегодно недовылавливает около 150 тысяч тонн рыбы. Что за прошедшие два десятка лет обошлось стране в сумму, равную 1,6 миллиарда долларов».
Наверняка со временем эта простенькая информация обретет и фактор личной заинтересованности.
Ученый совет проходил не в табельное время из-за отъезда ректора куда-то за границу. Он не любит об этом лишний раз никого оповещать. Вопрос был один: у целого ряда, чуть ли не у тридцати наших преподавателей заканчивается срок договора. Чтобы договор продлить, надо обязательно дать объявление в газету, не найдутся ли еще соискатели, а после выставить всех претендентов на тайное голосование. Обычно эта процедура оказывается пустой формальностью. В академической среде принято, что на штатное место никто претензий не предъявляет, чужаки выходят только на вакантные места. Но на этот раз на две должности, из чуть ли не тридцати, оказались два претендента. Один - это все тот же Николай Переяслов, о котором я уже писал и который кафедру не прошел. Переяслов метил на живую ставку Самида Агаева. Почему он оказался на совете, я не знаю, обычно такому претенденту говорят, что кафедра его не рекомендовала, и этого бывает достаточно, чтобы притязания закончились. Мне до сих пор непонятно, как человек, который готов вести семинар «поэзии, прозы, критики и драматургии», не пришел поговорить со мною, я бы смог ему объяснить стилистику института. Второй претендент - это преподавательница на договоре Ковалева, которую именно я вроде отправлял в свое время в Корею в университет и которая, отбыв там несколько сроков, вдруг решила пойти на живое место Надежды Годенко. Правда, Надежда попивала, пропускала занятия, дело это давнее, в прошлом году ее уже предупреждали, в этом году все повторилось, но все же, все же… тридцать лет в институте, своя . Если говорить об этом скользком моменте, то я полагал, что еще год-другой и утихомирится.