Ну, а в дальнейшем, надеюсь, судьба будет к Вам милостива и позволит опубликовать и последние на сегодняшний день пять лет.
Рад, что мое письмо хоть немного Вас поддержало, хотя я на это не рассчитывал. Но если так получилось, то хорошо.
Я могу понять, почему о прошедшем годе Вы отозвались как о чудовищном. Помимо всего прочего, вести семинарскую работу и читать тысячи страниц современной молодой прозы - это тяжелое испытание, вполне сопоставимое с трудом небезызвестного Сизифа, но без всякой надежды на будущее прощение и хотя бы на частичную моральную компенсацию.
Должен сказать, что и я Ваши дневники читаю с интересом, порой даже значительным, поскольку меня всегда интересовала бытовая структура жизни, которая у Вас хорошо получается. Как Вы, вероятно, понимаете, мои интересы и вкусы весьма далеки от Ваших, и я ни при каких обстоятельствах не смогу держать, допустим, Проскурина не только за одаренного, но и вообще за писателя, но это ни в коей мере не мешает мне с интересом прислушиваться к Вашему мнению и с Вашей помощью рассмотреть тот или иной предмет с недоступной мне стороны.
Между прочим, сейчас я читаю еще один чрезвычайно любопытный дневник. Его на протяжении двадцати лет вел в немецкой тюрьме Шпандау осужденный Нюрнбергским трибуналом в 1946 году Альберт Шпеер, личный архитектор Гитлера и министр вооружений последних лет фашистской Германии. Когда-то он опубликовал интереснейшие мемуары, а теперь дополнительно к ним в нашей стране издали и дневник. Поскольку Вы постоянно занимаетесь историческими изысканиями, советую Вам, если Вы этого еще не сделали, прочитать книгу. Лично я через нее узнаю кое-что новое и о людях рейха, и о психологии заключенного, над которым довлеет прошлое, и о человеческой природе вообще.
Вы уже сделали очень многое, продлив на несколько лет жизнь Валентине Сергеевне, а если еще и расскажете о ней, это будет дополнительный бонус. В связи с этим я вспомнил замечательную притчу, рассказанную когда-то Анджеем Вайдой. Художник рисовал Христа и поскольку, работая, находился в состоянии религиозного экстаза, то творил, стоя на коленях. Тут к нему явился Иисус и сказал: «Художник, не нужно опускаться на колени. Если ты меня действительно любишь, лучше нарисуй меня хорошо». Вот и Вы, пожалуйста, постарайтесь написать хорошо.
А вообще-то, полагаю, любая женщина заслуживает того, чтобы о ней хорошо написали».
И на это письмо я ответил. Еще в институте днем вспомнил, что надо бы отослать и В. Дмитриеву, и его коллеге последнюю книжку В.К. Харченко.
Ашот положил мне в почтовый ящик вырезку из «МК», связанную с Михаилом Плетневым. Он ведь все же вернулся в Таиланд, на суд, но об этом завтра. Время уже первый час ночи.
22 июля, четверг. В десять часов начался новый тур собеседования. На этот раз я отсидел большое, почти до трех часов, знакомство с поэтами, а потом встречу с многочисленными девочками с семинара переводчиков. Ростовцева, как мне показалось, очень многих отсекла на первом этапе, поэтому уже на этюде у нее оказалось не больше тридцати человек. Мне показалось, что народ был не очень интересный. Поэзию, которой собираются заниматься, знают плохо. Только один раз я услышал на вопрос о поэтах, которых абитуриенты читают, имя Твардовского и просто ахнул, когда кто-то назвал Леонида Мартынова. Из любимых поэтов называют Бродского, Кушнера, Вознесенского, Евтушенко, Ахмадулину или молодых поэтов из Интернета. У нас принято, что абитуриент на собеседовании читает хоть одно свое стихотворение. Стихи были тусклые, в основном все без рифм, «набор образов». В известной мере это то, что многие годы у нас же культивировалось и Олесей Николаевой и Галей Седых. Слухи расходятся, мы пожинаем свои плоды. Шли в основном девочки, правда, было и несколько мальчишек. С некоторым трудом набрали 17 или 18 человек, все это середняк, но три или четыре более ярких личности все же попалось, а значит, семинар состоится.
У переводчиков не веселее, но тут в основном, в отличие от поэтов, среди которых чаще встречаются ребята из провинции, все молодые девицы из Москвы и ближнего Подмосковья. Выпускницы специальных школ, лицеев, гимназий. Глубинкой и не пахнет. Правда, был один паренек рыхловатый, видимо, выросший на курочке, вот он из провинции, три раза ездил в Кембридж в летнюю школу по изучению английского языка. На собеседовании особенно про язык не спрашивали, а больше про английскую культуру. Положение и здесь не самое хорошее, все мельчает. Отдельные исключения лишь подтверждают общее правило. Почему же мы и в четырнадцать лет знали и про Диккенса и про Гамлета?
Теперь о вчерашней заметке в «МК». Из нее я выбрал то, что мне кажется наиболее существенным, то есть мысль об участии во всей этой истории московского сектора.
«Плетнев утверждает, что разгоревшийся секс-скандал - чей-то заказ на него.
- Это как-то связано с моей деятельностью в России, - заявил Михаил Васильевич перед отлетом в Паттайю. - Есть люди, которые давно затаили на меня злобу. Например, как та гражданка, которая раньше была у нас директором оркестра».
Цитата из статьи Ольги Руперт. И далее:
«Мысль о том, что его кто-то заказал, не оставляет музыканта:
- Мне кажется, это подстроено теми, кого пришлось уволить из оркестра».
23 июля, пятница. И лег вчера поздно, и проснулся из-за жары в половине шестого. Пробудили и заботы, собственно, закончились очники, а впереди еще та же процедура с заочниками: надо читать. Тексов у меня целая коробка. Решил времени не терять и скорее ехать на дачу, там под яблонькой все проходит и быстрее и легче. Без пяти семь после длинных сборов уже выехал, решил снова двинуться в путь по Киевскому шоссе, а через двадцать минут, только успел заправиться, на выезде из Москвы милые и предупредительные гаишники получили от меня 3000 рублей. Останавливали через одного - плановая проверка, пока собственное начальство спит, но и вообще еще из флибустьерских времен хорошо известно, то «город лучше грабить на рассвете». У меня оказались просроченные права.
Это целый балет по изъятию службой ДПС денег у трудящихся. Столько раз я это видел, что имею некоторый опыт. Сначала первый смотрит, сочувствует и цокает языком. Он сама доброжелательность, не волнуйтесь, сейчас поедете. Потом другой относит документы в будку. Метод бригадный, отработанный, как на конвейере. Потом лейтенант, комфортно сидящий в будке «за главного», ласково предлагает «присесть» и начинает рассказывать «прейскурант», что и за какое нарушение полагается. Лейтенант может посочувствовать возрасту. При этом он отгадывает кроссворд, радуется, что самостоятельно определил: «человек изысканного поведения, аристократ». Но любой штраф потребует массу бюрократической суеты. Уже потом я сообразил, что все, чем они меня стращали, то есть снять номер, отослать меня в город, - все это, в первую очередь, не устраивало самих блюстителей дорожного порядка. Слишком большая волынка, писать бумаги, долго переписывать номера с документов. Их, этих ласковых сук, волновали деньги. Но, поди ж ты, ведь целая система, школа!
По дороге я придумал некую для них кару. Ведь они никогда отчетливо не представляются. Все творят, по возможности, тайно. Я помню, как один, раз точно так же ласково отнимая у меня на дороге деньги, и тоже 3000 рублей, гаишник стоял так, чтобы я не разглядел номер на его машине. Постараюсь не забыть и написать письмо хотя бы на «Эхо Москвы» с предложением: на служебном костюме каждого должен быть бейджик с его именем и фамилией. Но и это не всё, обиженный русский ум изворотлив. При каждом пункте проверки документов должен быть установлен терминал для получения штрафа. Вот тогда пусть и пишут эти штрафы, пусть пугают.
На даче. Полил. Поел. Много огурцов, «колосится» морковка, лезет наперегонки петрушка, бугрятся кабачки, алеют помидоры, в бочках для полива чуть ли не кипит от жары вода. Температура на термометре - 36 градусов тепла. Сажусь в кресло под яблоней, которую сам же чуть ли не тридцать лет назад посадил, начинаю читать. И в то же время думаю: интересно, как наши симпатичные милиционеры делят заработанное утренними стараниями: в соответствии со званием, какую часть откидывают начальству? Но какие они все благообразные на телевизионном экране!