20 октября.
Сегодня узнал, что Леля издает свою газету, нанял квартиру для редакции, хлопочет о деньгах и проч… Я сделал для него все, что мог, и пошел на все уступки, но не мог пойти на последнее унижение, чтоб я не смел никому из сотрудников выражать свое мнение об их статьях, но сообщал это только ему. На этом мы разошлись, когда вели переговоры в июле в Петербурге, в присутствии Буренина.
25 ноября.
Послал М. М. Кояловичу такое письмо:
«М. М. Я поручил моему сыну, М. А-чу, спросить сотрудников «Нов. Вр.», остаются те они в нем, или уходят в «Русь». Когда М. А. просил вас об этом, вы отвечали ему, что если издатель «Руси» позовет вас к себе, вы уйдете, не позовет — останетесь. Вы имеете полнейшее право ставить свою судьбу в зависимость от А. А-ча, но ни малейшего права у вас не может быть на то, чтоб ставить порученный вам отдел в «Нов. Вр.» и меня, как издателя, в зависимость от него же.
Я не могу знать, когда ему угодно будет вас позвать, но, как журналист, вы понимаете, что газетное дело — серьезное и зависеть от подобных случайностей не может. Насильно милым быть кому бы то ни было не желаю, но, мне думается, я имею право на совершенно корректное отношение ко мне сотрудников.
Ваш А. Сув.»
Сплю днем, а ночью бодрствую — вот уже несколько дней. Все мне противно и тяжело, и я не могу разобраться в самом себе.
26 ноября.
Получил от Сватковского, Кояловича и Снессарева лестные письма в которых они извещают меня, что уходят к Леле. Письмо Снессарева даже очень нежное.
Письмо Снессареву.
«Ник. Вас. Благодарю вас за ваше письмо и за любовь к моему сыну, к которому вы уходите. Если б он не оставил меня в то время когда мне идет 70-й год, и когда дети должны бы, как говорится высоким словом, покоить старость своего отца, который дал им хорошее имя и возможность работать только для своего удовольствия, а не для куска хлеба, как я работал в их годы и для них, я не волновался бы так и не огорчался. Кто бы что обо мне не думал, не говорил, а я заслужил право на отдых, даже на почетный отдых. И у А. А-ча была на это полная возможность. Но что делать? Видно так надо. Хорошее ли или дурное выйдет из этого для нас всех, бог знает. Вероятно, мне не придется увидеть результата. Благодарю вас за вашу работу в газете и желаю вам всего хорошего. Ваше письмо меня тронуло своей задушевностью.
Ваш А. Суворин».
«Р. S. Вы говорите, что идете «на крупный и громадный риск» вместе с А. А. А я думаю, что в этом его риске наш общий риск. Сила в союзе, а не в разделении. Разделение это — злоба и радость врагам. Уверенность в себе — хорошее дело, и смелость города берет. Но ведь это далеко не всегда. И он, и я мы будем напрягать усилия, а из этого может получиться минус. Сколько сил, нервов и денег мы потратим оба, и все для чего? А. А. хочет доказать, что он и сам может создать и прочее. Это все равно, что выдумывать порох иди открывать Америку. Это безумно. Вы напрасно не изложили мне своих «соображений». Почему вы думаете, что я рассержусь?»
1904 год
22 февраля.
Много воды утекло, много изменилось. «Русь» издается хорошо. Война ей помогла и поможет. С «Нов. Вр.» постоянная полемика и нападки. Сам Леля напечатал наставление мне за то, что я назвал японцев дьяволами с зелеными глазами. «Это — лубок», сказал он. Пускай лубок. Но и для лубка нужен талант, а в статьях Лели его очень мало. Он умен, но таланта мало. Может быть, он организатор хороший.
Был Амфитеатров. Часа три говорили с ним, дней десять тому назад. При прощаньи я сказал ему, что любил его талант, он мне ответил, что любил и любит меня.
Сегодня С. С. Татищев приходил ко мне от Плеве. Государь согласился принять депутацию журналистов на условиях: чтоб не было евреев и чтоб был Суворин. — «Государь полюбил вас, — говорил Татищев. — Он читает вас. Вы тронули его сердце. Императрицы тоже читают и Плеве вторит государю. Дело идет о том, чтоб наградить вас. Хотят вам дать Владимира на шею».
Я вскочил, как ужаленный. «Как, мне орден? Да это, значит, убить меня, закрыть мне рот навсегда. Я откажусь от ордена, если мне его дадут. Ничего другого мне не остается». Татищев обещал мне — сказать Плеве, что это надо оставить. Награды? Вот, они — администраторы! Господи, помилуй меня от них. До сего дня я не думал никому не понравиться. Я рад был, что публика меня читает. Это — моя лебединая песня. Тоже было в 1876, когда началась сербская война. И тогда я воодушевлял и теперь. Это начало и конец. Боюсь, что этих нервов не надолго мне хватит. Совсем истреплются, и тогда беда газете. Мне ее жаль. Не вижу преемников.