Написал Витте:
«Многоуважаемый Сергей Юльевич, мне всегда казалось, что вы — принимали во мне некоторое участие, и, когда я обращался к вам, я обращался не как к министру, а как к умному и талантливому человеку. Так было и 11 марта, когда я был у вас и говорил с вами о студенческих волнениях и полемике против меня и «Нового Времени». Не знаю наверное, кому я обязан циркуляром главного управления по делам печати от 17 марта, запретившим эту полемику как раз в то время, когда события университетской жизни доказывали, что я был прав. Но этот циркуляр доводит меня до полного отчаяния. Мои противники пустили очень искусно в ход клевету, что я его выпросил у министра внутренних дел. Позвольте препроводить вам копию с моего письма к министру И. Л. Горемыкину. Я пойду и далее. Я употреблю все средства для того, чтобы вывести наружу правду. Я обращусь к государю, но я не оставлю клевету ей самой. Я вначале не обратил на нее внимания. Но нашлись ловкие люди, которые захотели ею воспользоваться во что бы то ни стало и всякими клеветническими средствами. Я пока думаю: бог не выдаст, свинья не съест. А выдаст, — значит, так и надо, так и следует по делам моим, чтоб свинья съела».
Писал письма Горемыкину, Витте и т. д. Какое дурацкое положение с этой клеветой. Не все ли, в сущности, равно, клевещут или нет? Когда на меня не клеветали? Когда мне отдавали должное. Вот Савина теперь со своей труппой в Берлине играла «Татьяну Репину». Газеты отдают должное и пьесе. А у нас только ругали, с «видом знатока», и главное завистники. Сам. В. А. Крылов написал о ней прямо ругательный фельетон в «Новостях», с выражением даже своего удивления, то дирекция императорских театров ставит пьесу автора, который так много ругал дирекцию.
В университете сегодня экзамены. Приглашаются группами, с билетами. Первая группа 1-го курса в 100 человек. Пришли только 17. Экзаменатор Георгиевский — политическая экономия. Когда он сел, встал один студент и сказал, что студенты решили добиваться правды и до тех пор не слушать лекций и не экзаменоваться, «а кто придет на экзамен, — подлецы». Затем встал другой и обругал профессора матерными словами. Их схватили и увели. Остальные экзаменовались. В городе стали говорить, что профессора прибили.
Царь сказал, что жалеет, что даже Боголепова не послушался; прежде 20 февраля, ибо лучше тогда было принять строгие меры, чем теперь; что он очень жалеет, что его впутали в это дело. — «Один Суворин — говорил правду». Другие прибавляют, что будто царь сказал, что «перед ним и общество и я виноваты».
Послал Вл. Ив. Ковалевскому такое письмо:
«Многоуважаемый Владимир Иванович. Амфитеатров говорил моему сыну, Ал. Ал-чу, в прошлую субботу, что вы слышали из «верного источника» о том, что я выпросил у министра внутренних дел циркуляр от 7 марта, которым запрещена полемика между «Новым Временем» и другими газетами по вопросу о волнениях учащейся молодежи. Амфитеатров говорил, что слышал это от вас самих. Вы можете себе представить, как я обрадовался, что, наконец, я могу узнать тот «коренной источник», из которого потекла клевета на меня самая позорная. Я никого не просил об этом циркуляре, никому я не писал «Маленьких писем», никого не уполномочивал за себя хлопотать, единственное административное лицо, у которого я был с ноября 1898 года вплоть до самого изучения циркуляра 17 марта, был С. Ю. Витте; 11 марта я сидел у него вечером, но ни о чем его не просил. Да вы сами хорошо знаете, что С. Ю. Витте скорее мог дать мне департамент в министерстве финансов, чем циркуляр из министерства внутренних дел. Значит, не он этот «верный источник». Если вы могли сказать Амфитеатрову так положительно о нем, то можете сказать и мне. У меня вся душа изболела от этой клеветы, которой несколько дней я не придавал никакого значения. Будьте добры, скажите, кто это? Я вам дам честное слово, что вас не назову и это останется между нами. Вы должны сказать. В моей жизни были ошибки, но такой никогда, никогда, никогда. — Уважающий вас А. Суворин».