Эпизод 164. (4 апреля).
Утром проснулись рано, ни Миши, ни Гашки дома нет. Ушли кабанов караулить. Вернулись к полудню, с добычей. Довольные. Миша принес громадного глухаря, подкрался, когда он токовал, и подстрелил. Гашка потрошить начала. Рассказала, что кабаны, как и ожидали, кормились. Миша подстрелил старого секача, как договаривались. Два болта на него потратил, но завалил, и для надежности мечом несколько раз проткнул, что бы кровь сильнее натекла, привадила бы топтыгина. Вдвоем оттащили они его на самую середину поляны, что бы скрытно не подойти было. А еще выбрали развесистую старую сосну, и соорудили лабаз – помост, на котором охотник мог спокойно поместиться и ждать зверя в безопасности. Мише придется несколько дней караулить, пока косолапый добычу не учует и не придет полакомиться. По словам Миши зверь часто вокруг полянки ходил, но кабаны его чуяли и разбегались. Так что Миша попросил ужин ему пораньше накрыть, что бы засветло на дерево залезть. Бабушка головой покачала, что рано его на подвиги потянуло, но Миша спокойно возразил, что царь избранный совсем оправился, и надо им выбираться, обратно в Москву. Не может он нас с такой опасностью одних оставить. Михаил стал уговаривать помочь ему к иконе, Тихвинской Одигитрии добраться, но тут бабушка твердое «Нет» сказала. И аргументы привела – мол, если бы была воля Богоматери, то она допустила бы его у себе. А так, видно, следует ему срочно венец царский принять, порядок в стране навести, а потом уже на богомолье ехать. Миша ее поддержал. Я ужин собирать стала. Миша прилег подремать. Ночь-то предстояла ему бессонная. Проснулся, поел, Гашка предложила помочь арбалет зарядить, но он ее остановил.
- Спасибо, Агафья, но я сам попробую. Там же, в засаде я один буду, помочь некому, вдруг, второй раз стрелять придется! Скорее всего так и будет. Такого здорового зверя с одного выстрела уложить не выйдет.
Повозился, и зарядил. Тетиву специальным рычагом натянул туго-туго, и на защелку спусковой механизм запер, что бы случайно не выстрелить. Поел, пару пирогов с собой взял и фляжку взвара. Бабушка с собой ему дедову доху всунула и колпак меховой, подходящий, наказала, что бы поднял все наверх, и там надел, что бы не замерзнуть. Взял, веревкой перевязал, не противился. Ночи-то еще холодные. И ушел. Опять поговорить не вышло.
Я весь вечер места себе не находила. Как назло, Михаил все с разговорами приставал. Словно какого-то ободрения от меня ждал. Не разговор, одни намеки. Скажи я слово одобряющее, точно, царицей бы стать предложил. Ну не скажешь же прямо:
- «Не нужен мне никто, занято мое сердечко, навсегда занято. Не хочу никакой царицей быть. Единственно, чего желаю, того, что бы Миша, друг твой, решился и замуж позвал без всяких сватов, без согласия родительского. Потом пусть едет, тебя до Москвы проводит. После венчания никто уже его у меня не отнимет».
Но вслух, конечно не сказала, только все разговор на Мишу сворачивала. Отрок грустнел, но рассказывал, как познакомились, что до Миши у него друзей не было. Как Миша спас их с матерью, уговорил срочно в Кострому из имения вернуться, и в монастыре спрятаться. А поляков отряд, что посланы были их убить, староста их деревеньки, Сусанин, в глухие леса завел, и вместе с ними там и сгинул. В общем, весь вечер проговорили. Ночью я заснуть не могла, все вертелась. Гашка тоже не спала, несколько раз к дверям подходила, выходила в сени, прислушивалась. Бабушка уже на нас прикрикнула:
- Уймитесь, обе! Ничего с вашим кавалером не случится. Как я поняла, не впервой ему охотиться. Да и дар у него почти полностью восстановился, не пропадет!
Пришлось до утра тихо лежать. А как рассвело, Миша пришел. Довольный. Подстрелил медведя, первым же выстрелом в сердце попал. А потом, для верности, мечом проткнул. Здоров топтыгин был. Жаль, только шкура негодная, линючая. Такого бы зимой, на берлоге взять, знатная бы шкура была. Такую и на пол, и под седло, и на стену, всюду бы сгодилась. Поел и спать лег. Я глухарем занялась. Он полежал, как положено, в тепле, мясо мягче стало. Но решила целиком не готовить, матерый, может жестким быть. Хоть дикий, но все равно, петух. Так что я мясо с костей срезала, тушиться поставила с лучком, с травками сушеными, к нему капусту квашеную натушила, репы напарила и кашу гречневую сварила. Заметила, что любит ее Миша. А из костей – похлебку. Сначала ушное отварила, потом кости вынула, накрошила морковы, луку, репы, крупу перловую, что на ночь замочила, и в печь. Михаил есть один отказался, решил Мишу подождать. Гашка в деревню сбегала, рассказала про медведя. Якобы она подстрелила. Отец ее сразу волокушу вытащил, на телеге туда не проехать, съездил с мужиками, прицепили тушу и уволокли. Заодно волков разогнали, что уже примерялись секача сожрать, Только дух медвежий отпугивал. Бабушка с ними и переговорила насчет дороги. Обещали узнать. Вечером Миша проснулся, покормила, села ферязь его зашивать. Просохла окончательно. Он рядом со мной пристроился. Я и заговорила по-франкски, что он такой смелый, не побоялся медведя. А он так тихо и говорит, что большой доблести в той охоте нет, если из засады подстрелить. Он первого медведя в шестнадцать лет на рогатину взял, с помощью отцовской своры. Вот там и смелость и удаль нужны, а здесь просто необходимость, что бы нас обезопасить. И тихо так говорит, что, как решит Аглая Сергеевна, что Михаилу ехать можно, то переговорит он с ней, что бы считали нас женихом и невестой. Обрученными. А он родителям все объяснит, и приедет за мной и бабушкой. Сейчас на Москве все безопаснее, чем одним, в лесу, у шведа под боком. А моим родителям можно весть в Рыбежке оставить. И для надежности, прямо здесь, в избе. Я согласилась. Правильно рассуждает. Разумно. А он спрашивает, говорил ли со мной Михаил. Я честно отвечаю, что беседовали, но только все о нем, о Мише. Он и говорит: