Приехал Федот, привез Акима, и тетку Гашкину, жену свою, с двумя деревенскими бабами, по хозяйству хлопотать. Они зашли, на меня полюбовались, я хотела пойти им все показать, бабушка цыкнула, что бы сидела тихо, сами разберутся. Федот с Акимом приделали к телеге спинку, так что сесть можно было не боком, а на спинку облокотиться. Сена в телегу накидали много, и сверху покрывалом ковровым покрыли. На Мишиного коня шкуру набросили, подпругой со стременами закрепили. Нас с бабушкой посадили. Мне на плечи шубку бабушка накинула, что бы не простыла. И тут Миша вышел, на коня вскочил. Я просто загляделась. Хорошо, что покрывало сверху, не видно, куда смотрю. Не положено, на жениха невесте пялиться. На коне сидит, как влитой, посадка гордая, видно сразу, что княжеского рода. Федот с Акимом посмотрели, головами покачали. Аким и говорит.
- Вот, теперь я понял, кто медведя пристрелил. Ясно было же, что не Гашка. Она арбалета сроду в руках не держала, а тут сразу в сердце.
Поехали. Доехали быстро, церковь подготовлена, украшена. Цветы хоть бумажные, но красиво. Батюшка нас пригласил исповедоваться и причаститься, как положено. С Мишей что-то долго говорил, выспрашивал. Со мной быстро. Грехов за мной никаких серьезных нет, просто спросил, по своей воле ли иду замуж, и почему так срочно. Объяснения принял. Поставили напротив аналоя, и обвенчали. Федот весь важный, венец над Михаилом держал, как же, шафером у князя на свадьбе был. Надо мной – попадья. Народу набилось много, деревенских. Оказалось, великий Двор к Устюжену приписан был, в счет податей снабжал промыслы продовольствием. Так что тоже в Мишино наследство входил. Вместе еще с тремя селами. Богатый у меня жених. Обвенчали, По обычаю мне бабы косы переплели на две, обернули вокруг головы, кику бабью надели. Поп разрешил поцеловаться. Миша как-то неловко в губы тюкнул, и все. Разочаровал. Подружки раньше рассказывали, что с парнями целоваться приятно, а тут – никак! Богатый вклад в церкви оставили, бабушка еще денег старосте Великого Двора дала, велела народу гулянку устроить. Обратно поехали.
Эпизод 167, (продолжение).
Приехали, нас уже ждут. Бабы деревенские, спасибо им, прямо пир свадебный приготовили. Усадили нас во главе стола, блюдами уставленным. Бабушка погреб раскрыла, приказала мед взять хмельной, выдержанный, еще от деда оставшийся, хлебное вино крепкое и бутылку сладкой Мальвазии. Бабы и пирогов напекли, и гуся с двумя утками запекли, каш разных наварили, репу запарили, капусту натушили, грибов принесли соленых, огурцов, бабушка показала где кадушка с яблоками мочеными стоит. Взвару тоже наварили. Миша-то вина совсем не пьет, на первой здравице только мальвазии пригубил, и все, дальше только взвар. Бабушка гостям объяснила, что бы не обижались, что чародей он сильный, дар бережет. От хмельного он пропасть может. Так что вышла прямо настоящая свадьба и «Горько» кричали, целоваться пришлось. Опять так и не поняла, в чем сладость поцелуев. Попировали, и отвели нас в мыльню, бабы посуду собрали, поклонились, жаркой ночки пожелали, и ушли. В мыльне кровать собрана, широкая, она раньше в избе стояла, когда дед вместе с Аглаей приезжал, потом мы ее на узкую, девичью заменили, что бы места было побольше. Села я на стульчик, что Агафья у столика с зеркалом пристроила, и не знаю, что делать дальше.
По рассказам Ефросиньи, ее муж прямо налетел на нее, сарафан порвал, навалился, и дело свое мужское сделал. Больно было, плакала она. И больно, и страшно, что муж как озверел. Сижу, и мне страшно. Слышу, Миша с мужиками прощается, благодарит их за помощь, а баб за пир, простился и в горницу вошел. Сейчас, думаю, кинется. Нет, встал у двери, на меня смотрит. Я не знаю, что делать. Мысли в голове дурные бродят. А что, если действительно он венчаться решился только что бы будущего царя спасти, беду от себя и семьи отвести. Слезы у меня от обиды так и подступают. Решила убор свадебный снять, на всякий случай, что бы не повредить.