- Рано, внучка радуешься. Со службы так просто не уедешь, все бросивши. Надо для этого приказ иметь. А что творится на Дону, мы не знаем. Не успокоится Заруцкий, может, с еще большей злостью к Москве прорываться будет. Так что вряд ли скоро Мишу твоего отпустят. Просто жди, сроков не назначай. Так легче.
Вот и жду. А что мне остается. Мысли ненужные в голову лезут. А вдруг, позабыл меня Миша! Гоню их прочь, гоню, успокаиваю себя, а все равно, волнуюсь. Ладно, если изменил, позабыл, главное, что бы жив был! Но кто-то внутри, шепчет: дождешься, увидишься, приедет. Так что жду!
Эпизод 260 - 355, (11 июля - 14 октября).
Покатились дальше дни, один на другой похожие. Совсем мало в дневник писала. Изо всех происшествий только сынок воеводы приставучий, который узнал, что я к монашкам хожу, стал пытаться в монастырь прорваться. Это в женский-то! Мать игуменья пыталась добром уговорить не скандалить, удалиться, не слушал, угрожать начал. Ну да мать Евлалия умна, она, как он появился, тут же за помощью в мужской монастырь послала, к настоятелю, отцу Нифонту. Тот послушницу выслушал, отрядил с ней монахов из дружины монастырской. А сам к воеводе пошел, разговор с ним имел. Напомнил, что траур по близким у благородных фамилий полгода длится. А по близким родственникам - год. С игуменом спорить воеводе было нельзя, дружина монастырская была больше, чем у воеводы, и оборужена лучше, так как игумен не воровал, и бойцов своих и кормил, и вооружал, как должно. Так что, когда приволокли к нему сынка его, побитого, спорить не стал, враз разложил на лавке, да всыпал два десятка горячих, и велел Анну из головы выбросить до окончания траура в семье. Это мне уже матушка игуменья рассказала.
С тех пор я толстого сынка воеводы больше не видела. Не до него было. Все хуже и хуже маменьке становилось, казалось, что не легкие у нее уже, а болячки сплошные. Кашлем по полчаса захлебывалась. Кровью постоянно харкала. Бабушка мне вообще запретила в ее комнату входить, говорит, что сейчас там самая зараза. Она сама, как и я прежде, на лицо платок хлопковый повязывала, пропитанный отваром мяты, лаванды и листьев брусники, а потом высушенный. А в последние дни еще и дегтем березовым на него капать начала.
Лето кончалось, ночи длинные стали, холодные, бабы огурцы солили, скоро начнут капусту рубить и квасить. Репу убрали, и травы все лечебные собрали, какие в эту пору собирать надо. Моркову пока оставили, она и морозы в земле пережить может. Самые толстые все равно на семена оставим, даст на следующий год. Она такая, два года живет, первый – клубень растит, что мы едим, на второй цветет и семена дает не то, что репа, или редька. Осень пришла, с дождями, с ветром холодным с Ладоги. Но на второй неделе вересеня бабье лето наступило. Солнышко припекает, теплынь стоит, окно у маменьки вновь открыли, только попросила она его закрыть. Знобило ее постоянно. В эти дни моркову убрали, в подвале песком пересыпали. Осталась капуста. Весь вересень погода сухая стояла. Солнечно, тихо, листья желтые, народ радуется. Но в последнюю неделю месяца бабушка вдруг велела капусту убирать. Чую, говорит, рано зима придет. Кто не убрал, у того в поле останется. Бабушку многие послушали, убрали. Девки рубить капусту на квашение стали. Парни бочки починили, замочили, потом запарили. И яблоки последние, зимние, сняли и часть замочили, ржаной соломой переложивши. Бруснику еще с лета замочили, а теперь пора клюквы настала. Клюква, она мороженая до весны пролежит, только слаще станет. За брусникой, да и за другими ягодами, бабушка меня в лес отпускала, с девушками, под охраной двух-трех мужиков из челяди. Чаще всего, конюхов. Но за клюквой не отпустила. Клюква на болоте рсстет, по кочкам, надо весь день по болоту на карачках полхзать, что бы ее набрать. Побоялась, что простыну, а тут эта болезнь маменькина и подкрадется.
Авдею пока делать нечего, сено на всякий случай заготовили, вдруг лошадок купим, вот и не стало у него работы, и помощнику его тоже. Всех лодырей перепороли, как шелковые стали, почуяли хозяйскую руку, да Агафью побаиваются. Даже бабушка старое прозвище, Гашка, не употребляет, только иногда, в доверительном разговоре, а слуги и вовсе Агафьей Акимовной кличут. Наладился в доме порядок. Терем чистый, уютный, только смерть и тоска в нем поселились. Маменька на глазах угасает. Я с тоской борюсь. Не могу понять, почему до сих пор от Миши весточки нет! То ли позабыл, то ли разлюбил, то ли что еще случилось, чую только то, что живой. А вдруг его ранило, тяжело? Стараюсь гнать черные мысли, да не гонятся. А тут еще одно горе. На 11-й день месяца листопада, маменька умерла. Накануне кашляла весь день, отвары уже не помогали, потом горлом кровь пошла. Остановили, с водой студеной примочки делали на горло и грудь, лед было бы лучше, но морозов еще сильных не было. Только корочкой ледяной ведра за ночь покрывались, но вода студеная. Бабушка разрешила нам проститься, но маменьку не целовать, только руку. Ну и ей разрешила один раз меня в щеку чмокнуть. Потом увела и долго это место мылом грубым, для стирки, терла. Чуть всю кожу не содрала. А утром маменька уже не дышала. Обрядили ее девки, уложили в домовину, вынесли в залу для прощания. Все жители именитые пришли проститься. Игуменья Евлалия монашек прислала, евангелие читать над усопшей. Ночью, как маменька отходить начала, бабушка за ней и за настоятелем собора на горе послала, соборовали умирающую.