Бабы за столом зашушукались, воевода с сыном рты раззявили. А бабушка строго так говорит:
- Чему удивляетесь? Жена мужа с войны дождалась. Вы своих разве не так встречаете? Прошу любить и жаловать, Михаил Муромский, младший сын князя Муромского, муж Анны. Они с ним еще весной обвенчались, да молодому мужу пришлось на войну уехать. Она его ждала, дождалась, вот. А с ним воины из его дружины, десятники.
Гости потеснились, дали воинам место. Мишу я рядом с собой усадила. Он, перед тем, как сесть бабушке поклонился, слова положенные сказал. И кубок меда выпил. Воевода сразу напыжился весь, вопросы задавать стал. Миша отвечал, подробно. И оказалось, что той крепостью Лебедянь, под которой и войско казачье разбили, и ладьи потопили, Миша и командовал. А воевода прицепился, как репей, все выспрашивает, как такую орду остановить удалось. Миша хмурится, не по чину воеводе Головину у Миши вот так, запросто выспрашивать, куска откусить не давая. Бабушка хмурится. Если разобраться, Миша, хоть и молод, но знатней Головиных. Рюрикович по прямой ветви, только младшей, этим все сказано. Воевода должен у него разрешения спросить, прежде чем обратиться с вопросом. Бабушка уже прервать воеводу хотела, что бы Миша поесть смог, как одна бабенка вылезла, купеческая жена, и спрашивает про Марину Мнишек, глупость какую-то. Миша так спокойно и разъяснил, что ничего особенного в этой Маринке нет, а слухи о ней ползли из-за того, что с ней два мага иностранных, польских ездили и чары наводили. Но он с обоими расправился, и пришлось Заруцкому с Маринкой убегать на Волгу, как и было запланировано Одоевским. Там их изловят и в Москву доставят на расправу. Дальше еще вопросы были, теперь уже о чародействе, Опять Мише отвечать пришлось. Объяснил, что одним чародейством в одиночку войско не победить, а отбились они от орды за счет новшества Европейского, зарядов страшных, картечи, которая сразу десять-двадцать конников насмерть поражает. Тут боярыня разговор затеяла, откуда Миша языки знает, или переводил ему кто книги немецкие. Я уже дальше не слушала. Дождаться не могла, когда же гости догадаются, что уходить пора. Наконец, собрались. Ушли. Миша есть больше ничего не стал, хотел взвару кружку взять, но бабушка заставила зелье от простуды выпить. И нас отпустила встречу отпраздновать. Пошли мы в мою светлицу, только, смотрю, то ли бабушка, то ли Агафья распорядились, Заменили кроватку узкую, девичью, на настоящее ложе супружеское, широкое и застелили уже. Обнялись, поцеловались, уже не так сдержанно, как на людях, я и понять не смогла, как в кровати очутились. Тут и догадалась я, что все страхи напрасные были, не изменял мне мой Миша. Горели оба от нетерпения, а когда слились в единое целое, кровь загорелась, меня как жаром обдало. Потом Миша почти сразу заснул. Я не обиделась, видно же, устал после долгой дороги, перемерз, бабушка недаром на ночь еще отвар от лихорадки оставила, велела присматривать, не было бы жару. Я вначале не спала, свечка горела, а я насмотреться не могла, до сих пор поверить не могла, что вот он, Миша, рядом, живой. Не заметила, как заснула. Проснулась под утро, свечка прогорела, один фитилек в лужице воска горит. Пошевелилась, что бы заменить, и Мишу разбудила. Так что все повторять пришлось, только уже не торопясь, нежно, медленно, так что опять я в руках Мишиных горела, как костер огненный. Заснули оба. В этот раз Миша первым проснулся, а я уже после него. Одели халаты, показала я ему все места нужные, а он и признается, что голод одолел, до утра не дотерпит. Я охнула. Вспомнила, что он на поминках так толком и не поел, все его разговорами отвлекали. Повела на кухню. На стуле Маланья спит. Хлеба на утро поставила, народу-то прибавилось, и сморило ее, бедную. Я в печь глянула, а хлеба-то готовы! Вытащила, положила на стол, на полотно чистое и полотном же прикрыла, пусть остывают. Нашла чугунок с курицей вареной, прямо с ушным так и разогревать поставила. Мишу усадила, хлеба свежего горбушку отрезала, достала разогревшуюся курицу и Мишу кормить стала. И сама крылышко отломила, а остаток снова Мише подсунула. Все съел, и курицу, и хлеба горбушку, и ушное вычерпал, но, чувствую, еще не наелся. Тогда я блины, что с поминок остались, начинила творогом, и поджарила. Тут и взвар разогрелся. Блины уже не доели. Только закончили, Маланья подскакивает, причитает, что проспала хлеба. Я ее успокоила, и повела Мишу назад, в спальню. Но уже спать не хотелось, на разговоры потянуло. Спросила Мишу, удалось ли с отцом поговорить, о нас рассказать. Он и ответил, что все хорошо, отец принял, матери он про свадьбу не сказал, боялся, что нервничать будет, но про меня рассказал, что бы она ему никого не сватала, и что она тоже не возражает. Но нам надо поскорее на Москву ехать, отпустили его только за мной съездить, так как воевода в Лебедянь назначенный опоздал на месяц с лишним, поэтому он не успел в Архангельск, на последний в этом году корабль. Но и хорошо, иначе он бы уже плыл в Англию, с посольством к их королю, и меня бы не увидел, а за мной бы приехал брат его старший, Даниил, с женой. Но они ждали, так как под Тихвином война целая шла, и Даня за жену боялся. Они же не знали, что я уже в Ладоге. Я и спросила, зачем его в Англию посылают. Миша и объяснил, что сам еще не знает, они только переписывались, но боярин Шереметьев, что посольским приказом ведает намекнул ему, что отправят с секретным поручением, а так как велено волос не стричь, и у ксендза пленного узнать все обычаи католические, то, скорее всего, поедет под личиной Франка, или Англичанина. Я и спроси, можно ли мне с ним. Он головой покачал, и говорит, что не смогу я бабу франкскую изобразить, они распущенные, нас по другому воспитывали, да и он боятся за меня будет. И потом, что, если после сегодняшней ночки у нас дитя будет. Я засмеялась, что от простого лежания рядом дети не рождаются, и вообще, я не устала. Ну, Миша все понял и меня утомил, да так, что заснули оба. Проснулась, а он уже встал. Оделась, пошла искать.